— Я могу ее понять. Мне самой доводилось слышать голоса на отцовских полях. Но обычно это всего лишь магнитофон брата, который он возит с собой на тракторе.
Сара кивнула. Мне никак не удавалось ее рассмешить. Может быть, я просто не смешно шучу.
— А твой отец когда-нибудь выращивал ямс? — спросила она.
Ямс! С его крысиными хвостиками и скандальной ролью в современном искусстве, о которой я читала только в прошлом году.
— Нет. — Я боялась, что мое собеседование пошло вразнос. Я добавила безо всякой связи с предыдущим: — Картошку выращивают из глазков других картофелин.
— Да, — Сара вопросительно посмотрела на меня.
— Зимой мы с братом стреляли картошкой из трубок, используя хлопушки. — Меня уже нес неуправляемый поток ассоциаций. — Картофельные пушки. В детстве мы массу времени проводили за этой игрой. Мы брали картошку из погреба и пластмассовые трубки. Выстраивали маленькие армии и разыгрывали битвы.
Теперь очередь неконтролируемых ассоциаций настала для Сары:
— В твоем возрасте я один семестр училась по обмену во Франции и жила во французской семье. Я сказала дочери хозяев, Мари-Жанне, моей однокласснице: «Интересно, что квебекские французы называют картошку “patate”, а французы во Франции — “pommes de terres”». Она ответила: «О, мы тоже говорим “patate”». Но когда я упомянула об этом в разговоре с ее отцом, он сразу посуровел: «Мари-Жанна сказала “patate”? Она ни в коем случае не должна говорить “patate”!»
Я засмеялась, не очень понимая почему, но чувствуя, что почти понимаю. В голове пронеслось далекое воспоминание о том, как в седьмом классе вредный мальчишка прислал мне записку с приказом: «Смейся поменьше».
Сара улыбнулась:
— Твой отец показался мне приятным человеком. А вот твою маму я не помню.
— Она почти никогда не приезжала в Трою.
— Правда?
— Ну, иногда она привозила на базар свои цветы. Львиный зев. И гладиолусы. Местные называли их «гладиолы». Ее это раздражало.
— Да, — улыбнулась Сара. — Мне это тоже не нравится. Мы были в фазе вежливости, когда горячо соглашаешься с любыми словами собеседника.
Я продолжала:
— Она растила цветы, составляла букетики и перехватывала резинками. Продавала что-то вроде по доллару за букетик.
На самом деле моя мать немало гордилась своими цветами и удобряла их мульчей из молотых озерных водорослей. Отец, однако, еще сильнее гордился своим картофелем и ни за что не стал бы удобрять его озерными водорослями. «Слишком много тяжелого металла, — говорил он, — Ведь однажды в озеро упал самолет с хеви-метал-группой». Это он так шутил. Самолет на самом деле упал, но группа, строго говоря, работала в жанре ритм-энд-блюз. Все же насчет воды отец был прав: она мутная из-за разработок гипса к северу от нас, и неизвестно, что еще в ней есть.
Мне было очень странно, что эта женщина Сара знает моего отца.
— А ты приезжала с ними в город? — спросила она.
Я замялась. Я совсем не ожидала, что от меня потребуют воспоминаний о детстве, и раскапывать их, выводить на свет было все равно что выманивать из норы пугливого зверька.
— Нечасто. Кажется, нас с братом прихватывали раза два, и мы носились вокруг и всем мешали. Помню, как-то я сидела под шатким столом, с которого торговали родители, и читала книгу. И, кажется, был еще один раз, когда я просто осталась в машине.
Но это, возможно, было в Милуоки. Я не помнила.
— Они все еще фермерствуют? Я больше не вижу твоего отца на утреннем рынке.
— О, почти нет. Они продали большую часть фермы каким-то меннонитам и стали квазипенсионерами. — Я любила слово «квази». В то время я часто пользовалась им вместо слов «вроде» и «наподобие», оно стало у меня чем-то вроде речевого тика. «Я квазиготова идти», — могла объявить я. Или: «Я сегодня неудачно наквазилась». Мерф называла меня Квазимодо. Или девушкой из Квазиленда. Я торопливо добавила: — Или квази-кем-нибудь-еще.
На самом деле отец был не квазипенсионером, а квазиалкоголиком. Еще не старый, он вел себя как старик — старик в старческом маразме. Для забавы он часто выводил комбайн на сельскую дорогу, специально, чтобы замедлить движение.
«Сегодня я собрал колонну из семнадцати машин», — похвастался он однажды матери.
«Семнадцать — это уже толпа, — ответила она. — Могут и линчевать. Ты бы лучше поостерегся».
— А сколько лет сейчас твоему отцу? — спросила Сара Бринк.
— Сорок пять.
— Сорок пять! Подумать только, мне тоже сорок пять. Это значит, я гожусь тебе в… — Она запнулась, справляясь с удивлением.
— В отцы?
Шутка. Я вовсе не хотела намекнуть на ее недостаточную женственность. Если это не было удачной шуткой, значит, было комплиментом, потому что я не хотела даже в мыслях, даже на секунду уравнять эту утонченную женщину с моей матерью — существом настолько экономным и настолько ничего ни в чем не понимающим, что она однажды отдала мне — во владение! В познание! В ношение! — свои черные эластичные кружевные трусы, севшие после стирки в стиральной машине. Хотя мне было всего десять лет.
Сара Бринк засмеялась — квазизасмеялась, социально сконструированным смехом, набором наперед известных нот, как трель дверного звонка.