— Ну что ж, вот что будет входить в твои обязанности, — сказала она, завершив смех.
По дороге домой я увидела белку, сбитую машиной. Мягкие алые внутренности волной выливались изо рта — облачком текста, как рисуют в комиксах. Ветерок играл мехом хвоста, словно белка все еще живая. Я пыталась припомнить все слова Сары Бринк. До дома предстояло идти целую милю, и я воспроизводила в голове большие куски ее речей, хотя холод был такой, что повергал путника в мозговой транс. «Эта работа имеет для нас огромное значение, хоть мы и нанимаем человека в последний момент. Если мы наймем тебя, ты будешь рядом с нами во всем происходящем, с самого первого дня. Мы хотим, чтобы ты чувствовала себя частью нашей семьи, потому что, конечно же, ты будешь ее частью». Я пыталась понять, кого напоминает мне Сара Бринк. Точно не кого-то из реальных знакомых. Возможно, персонаж сериала, просмотренного много лет назад. Но не главный персонаж. Определенно не главный. Может быть, соседку главной героини, повернутую на чистоте и порядке, или ее же чокнутую родственницу из Кливленда. Я знала: даже когда у нее появится ребенок, она, как бы ни старалась, будет ему скорей теткой-сообщницей, чем матерью. Впрочем, подумала я, это не самый худший вариант.
Дневной свет, и так жидкий, тускнел с каждой минутой. Смеркалось, хотя было всего три часа дня. Канун Рождества — время ранних закатов. Самые короткие дни в году, то есть по сути самые темные, и идти было одиноко. Я жила в одном из многочисленных старых каркасных домов недалеко от кампуса, в студенческом гетто, граничащем с университетским стадионом. Дом стоял на углу, и квартира на первом этаже, которую я делила с Мерф, выходила окнами на юг, — поднявшись по ступенькам на веранду, нужно было повернуть налево. На почтовом ящике красовалось полное имя Мерф — Элизабет Мерфи Крюгер — и мое, выведенные на каталожной карточке зеленым клеем с блестками. На другой стороне улицы торчал серый бетонный стадион, втрое выше любого соседнего дома. Он бросал мрачную бруталистическую тень на весь квартал. Весной и осенью там постоянно маршировали оркестры, гудя тубами и рокоча барабанами, и у нас дрожали стекла. Солнце проникало к нам, лишь когда стояло прямо над головой — например, в полдень в мае, — или зимним утром, если его лучи отражались от какого-нибудь случайного сугроба после очередной метели, или на склоне дня, уже садясь и мимоходом вспыхивая в окнах кухни, выходящих на задний двор. Когда на полу появлялся щедрый солнечный квадрат, наслаждением было даже стоять в нем. (Интересно, мне уже поздно или еще рано получать удовольствие от такого? То, что не по возрасту, — это точно.) После бури с дождем или во время зимней оттепели можно было, проходя мимо стадиона, услышать рев воды, сбегающей с верхних рядов трибун до самого низа, ряд за рядом — идеально градуированный каскад, но журчание, пойманное и усиленное бетонной чашей стадиона, вырастало до грохота. Иногда прохожие останавливались на тротуаре, указывали на стену стадиона и спрашивали: «Но ведь сейчас нет соревнований? Что это за шум?»
«Это революция», — любила отвечать Мерф. Для нее стадионы были местами расстрела повстанцев, и потому жизнь рядом с таким сооружением вызывала у нее смешанные чувства. Не говоря уже о расстройстве во время футбольных матчей университетской команды, когда припарковаться у тротуара было невозможно и все улицы заполнялись машинами приезжих болельщиков. Их вопли с трибун неслись по городу, как вой ветра, а из-за их красных рубашек казалось, что город наводнили жуки-солдатики. Утром в воскресенье — игры проводились по субботам — на тротуарах у стадиона валялись кучи плакатиков с надписью «Куплю билеты».
Мерф теперь только формально была моей соседкой по квартире, поскольку жила в основном у своего бойфренда, шестикурсника, снимавшего квартиру в кондоминиуме, в миле отсюда. Я все время забывала об этом — то с нетерпением предвкушала, как расскажу ей что-нибудь, то задавалась вопросом, что мы будем готовить на ужин, то ожидала увидеть ее на кухне, погруженную в раздумья, в свитере, наброшенном на спину, с рукавами, завязанными на груди (на ней это смотрелось элегантно, а я бы в таком наряде выглядела как городская сумасшедшая). А потом я приходила домой и в очередной раз понимала, что я здесь одна. Мерф забегала переодеться, оставляла за собой всякий мусор и краткие записки: «Привет, Тесс, я допила все молоко, извини». И я оставалась в двусмысленном положении, вынужденная доплачивать одиночеством за квартиру, которую в одиночку не могла бы себе позволить. Не то чтобы я страдала. Очень часто я вообще не скучала по Мерф. Однако, входя в дом и видя, что ее нет, я порой ощущала краткий укол боли. Впрочем, дважды я испытала точно такой же укол, обнаружив, что она дома.