Теннисная лужайка, как мы ее называли, тоже не шла у меня из головы. Мне хотелось ее спасти. Но с какой целью? Ковыль и осока взломали корнями покрытие; вика, чина, ярутка и вербейник не упустили своего и обжили края площадки. Белладонна всевозможных видов, бородач и гринделия тоже времени даром не теряли. Кое-где поверхность корта состояла из сухой грязи, в других местах его покрывала ржавая сыпучая плесень. От линий разметки остались лишь следы, неотличимые от лишайника, затянувшего края бетонных обломков. Макадам — покрытие из щебенки осадочных пород. «Макадам и я — крепкие орешки!» — шутил когда-то отец. Он не любил теннис: тот напоминал ему о детстве, о былом, в котором, как в Англии, загородная жизнь и теннис были неразделимы. Чем еще заниматься, если живешь не в городе? Отец был полон решимости найти ответ.
Я решила провести небольшой проект по расчистке площадки. Сперва отцовским секатором срезала все ромашки и молочай с розовыми соцветиями; хотела расставить в вазах по дому, но тут же оказалось, что они кишат муравьями. Затем я взяла косилку и грабли и скосила к травяной матери чертополох, иван-чай и все прочее. Паяльной лампой отца начисто выжгла полосу между столбами, где когда-то натягивали сетку. Столбы после многих лет ветра, снега, мороза и дождя разбухли и потрескались. Их оплели вьюнки — совсем как рождественская ленточка на дареной бутылке вина. Я разровняла граблями обломки покрытия — получилась расчищенная обугленная тропа фута в два шириной. На ней я расстелила двадцатифутовую ковровую дорожку, найденную в сарае. Между столбами натянула старую толстую веревку, достала свой сборник стихов Руми, осторожно разогнула и разделила страницы и прикнопила их к веревке. Ложись на дорожку да читай. Я всегда мечтала о чем-то вроде пюпитра, крепящегося к потолку, с подсветкой, для чтения книг. Почему такого до сих пор никто не изобрел? Из всего, что попадалось мне в жизни, ближе всего к нему была эта площадка.
Я каждый день выкраивала время, чтобы побыть там. Площадка служила убежищем от экскаваторов и грейдеров, все еще обгрызающих землю на строительстве коттеджей. Если меня донимали насекомые, я брала с собой спрей и пшикала им в воздух, а потом проходила сквозь облако, словно то были духи или одеколон. Я ложилась на ковер и глядела в небо; слова Руми отбрасывали тени, образуя сказочный шатер. Стена сорняков укрывала площадку от ветра, поэтому страницы не трепыхались, и я могла переставлять и перевешивать их, как хотела. Пока я читала, на страницы мимолетно присаживались бабочки, словно желая проведать новых родственниц, и снова вспархивали. Я читала Руми и размышляла о любви и ее блаженствах, о растворении своего «я» в божественной сущности, а потом ловила себя на том, что шарю по карманам в поисках жевательной резинки. Выуживала пластинку жвачки, разворачивала, сдувала с нее налипший карманный мусор и совала в рот, не переставая читать. Устав от Руми, я развесила Сильвию Плат, чьи резкие элегантные вскрики мне никогда не надоедали. Пока не надоели и они, и тогда я ради разнообразия начала вешать рецепты, осторожно вырванные из старых, уже ненужных матери кулинарных книг. Я изучала их систему обозначений, их уверенное колдовство, плодотворную суету. Они были прямой противоположностью поэзии, но если (как я) редко готовить, они и поэзия на самом деле были одно и то же. Закончив чтение, я снимала страницы — вдруг пойдет дождь.
Я сходила искупаться, один-единственный раз, в городской бассейн Деллакросса. В самый жаркий день августа я поехала туда на «Судзуки», полностью одетая, а на месте разделась, оставшись в старом цельном купальнике матери. Его лиф был подбит поролоном, что давало дополнительную плавучесть. Я плавала в бирюзовой воде из конца в конец бассейна, пока не выбилась из сил.
Я не встретила никого из знакомых, кроме одной девочки, с которой училась в старших классах, Валери Бочман. Она уже успела завести ребенка, и он, обвязанный памперсом, пухлый, розовый, как рулет с клубничным вареньем, носился среди фонтанчиков в «лягушатнике» по соседству, а Валери наблюдала, лежа на полотенце. Как ни странно, младенец вовсе не умилял. Он был бледный, жирный, с пустыми глазами. Мне уже говорили, что Валери вышла замуж, но я забыла за кого и не знала, какая у нее теперь фамилия. Она погребла свое старое имя и приняла новое, будто участница программы защиты свидетелей. Как же мы, девушки, найдем друг друга снова через много лет, когда приедем в родной город и станем искать былых подруг в телефонной книге? Мы все окажемся пропавшими без вести. Вот такая защита свидетелей, лучше не бывает. Прежде чем вернуться в обитую сосновой доской раздевалку, чтобы смыть хлорку, мрачно пялясь на обызвестковленную головку душа с торчащими черными резиновыми пупырышками — все вместе напоминало сыр стилтон с черникой, — я слабо махнула рукой Валери. Но она не помахала в ответ. Лишь рассеянно смотрела на меня, вежливо улыбаясь и явно не узнавая. Я ушла. Может быть, она вдруг вспомнит меня по дороге домой.