По вечерам я ложилась в кровать, но долго не засыпала — читала до десяти и позже. На свет лампы через дырку сетки летели насекомые. Часов в одиннадцать я взглядывала на потолок и обнаруживала, что он покрыт толстым слоем насекомых — больших, средних и маленьких, темных и светлых. Они собирались зловещими стаями — возможно, в ожидании Типпи Хедрен. Как-то раз на страницу села неизвестная ногастая, крылатая, белесая тварь. Ее уродство завораживало, но чуть погодя я все равно раздавила ее захлопнув книгу. Однажды я проснулась среди ночи и увидела, что через зазор между косяком двери и плохо пригнанной рамой сетки падает полоска света из коридора и по ней в комнату проникают светлячки; они сверкали, влетая и вылетая, словно феи. Словно дверь была для них нематериальной, а комната — частью всего остального космоса. Они напоминали видения, но в детстве у меня таких не бывало — тогда я спала всю ночь глубоко, не шелохнувшись. Теперь я так уже не умела.
Стоило мне надеть птичий костюм, и я снова ощущала себя Икаром — вот так-то, профессор Кейзер-Лоу, лектор по курсу античной литературы! — хоть и понимала, что по сюжету мифа это подобие не сулит ничего хорошего, да и сходство сомнительно. Но так весело мне было впервые за весь год. Иногда по вечерам, когда летняя луна висела в небе долькой апельсина — апельсиновой коркой, словно бог выбросил остатки полдника! — я надевала костюм, но отец говорил: «Ой, извини, не сегодня, сегодня урожай не собираем», и я отвечала: «Ну ладно», но все равно выходила из дома. Может быть, у меня развилась болезненная зависимость от бытия соколом, ястребом, или кем я там была. Может быть, я просто нуждалась в вечерней пробежке. Клякса часто увязывалась за мной и трусила по пятам. Люси тоскливо поглядывала с привязи. Дрозды насвистывали флейтой в стиле кантри: «Приди приди чай пить чай пить». Песня звучала неискренне и радостно.
Меркнущий свет подкрашивал облака румянами и бронзой, и они становились похожи на горный хребет. Омываемая сумерками, я носилась взад-вперед по рядкам трехсезонной салатной смеси, и в душе воскресали мечты о полете. Летая во сне, я всегда лишь самую малость отрывалась от земли, — так и сейчас, подскакивая на бегу, я ощущала, как крылья, подобие воздушного змея, долю секунды поддерживают меня в воздухе. Небывалый душевный и телесный подъем! Крылья находили опору в воздухе, и, приземлившись, я немедленно взлетала снова, отталкиваясь пяткой одной ноги, — и той доли секунды, когда я чувствовала, что вот-вот поплыву под парусом, было мне совершенно довольно. Настоящий, продолжительный полет был бы совершенно излишним и к тому же пугал. Осуществилась моя скромная мечта: полет без особых амбиций. Настолько невысоко, что даже на землю сверху вниз не посмотришь.
Одна в сумерках я вела себя тихо, не пела. На краю поля, у сарая, у погреба еще мешкали лучики света, запутавшись в крикливой желтизне золотарника. Когда солнце полностью опускалось за горизонт, из глиняных гнезд вылетали ласточки — кормиться. Потом летучие мыши из сарая — сначала сигали мелкие, юркие, потом большие, похожие на крылатых рысей, словно ползали в воздухе. На комаров они не разменивались — интересовались светлячками. Иногда я наблюдала за их полетом — мне не суждено было так летать, да я и не стремилась, если по-честному, но все равно восхищалась зоркими стремительными бросками, подобием балета.
Я каждый вечер тренировалась — подпрыгивала и парила, пока небосвод темнел, переходя в ночь. Строительная машинерия затихала, и кузнечики принимались пилить на скрипочках ног, начиная летние репетиции — задорно, совсем как струнные в музыке Филиппа Гласса. Цикады пульсировали и дребезжали, как тамбурины с погремушками, квакши выводили трели, и все это сливалось в подобие хорала. Иногда слышался далекий гогот одинокого гуся. Я направлялась в сторону дальней лесной делянки, к месту, где рос мятлик, а поверх него рожь — сочетание, идеально подходящее для футбольного поля. Я бегала по этой траве взад-вперед, ощущая едва заметную подъемную силу крыла, внезапную, хоть и недолгую невесомость.
На дальнем конце лесной делянки уже краснел сумах. Ягоды на нем в этом году завязались рано. Иногда я бегала и туда тоже. Если Клякса слишком громко лаяла, или кусала меня за пятки, или подпрыгивала, охотясь на мои крылья, я бегом отводила ее домой и возвращалась на поля одна, ограничиваясь узкими утоптанными междурядьями, разделяющими салатную смесь и кейл. Бежала, закладывала вираж, кренясь на развороте, и снова бежала, чувствуя, как плыву в воздухе над самой землей.