А потом как-то вечером, когда воздух бархатисто вибрировал песнями древесных лягушек, которым изредка вторила из пруда басовая серенада жабы, и на незыблемое небо высыпал мириад летних звезд — хоть обзагадывайся желаний (если, конечно, тебе есть чего желать)! хоть обнавигируйся (если, конечно, стоишь за штурвалом корабля)! — я увидела их обоих, вместе: Рейнальдо и Роберта. Я остановилась, разгоряченная бегом. Они стояли бок о бок на том конце поля: Роберт с ковриком для йоги, Рейнальдо — с молитвенным. У каждого было по мобильнику и по томику Руми. Их неподвижность, и то, что они, как привидения, словно отступали — не становились ближе, хотя я бежала к ним со всех ног, и то, что не сказали ни слова, а потом развернулись, зашагали прочь и растворились в темноте, хотя ночь была светла от звезд, — все это недвусмысленно говорило об одном. Кроме того, на следующую ночь они явились снова, точно так же — не туманные, не мертвенные, стояли молча и молча удалились, но на этот раз с ними был маленький мальчик в синяках и в крови, и я знала твердо, как всегда бывает в видениях, что это Гэбриел Торнвуд-Бринк. А значит, они бесповоротно мертвы, все трое, и отныне самые важные в жизни вещи, такие как звезды, станут невнятными бесполезными декорациями.
Меня не было, когда два офицера подъехали в военной машине к нашему дому, чтобы сообщить о смерти брата. Впрочем, много лет спустя я познакомилась с человеком, который когда-то работал доставщиком таких оповещений. «Это очень тяжело и совершенно дико, — рассказывал он. — То была самая странная работа за всю мою жизнь. Я вроде бы действовал строго по инструкции, но каждую секунду ощущал свое неведение и бесполезность. Любому, кто хоть недолго был в армии, это о многом говорит».
Было неясно, как и почему Роберт погиб так внезапно, так быстро, так скоропостижно. Срок в учебке, восемь недель, им сократили и спешно перебросили в зону боевых действий — армия, состоящая из одних добровольцев, как раз начала рассредотачиваться по позициям, и личного состава уже не хватало. Они только-только прибыли куда-то в провинцию Гильменд; не пробыли там и трех недель; это было НСВУ, но не БДУ, теми снабжали контингент только в Т-коте и Джей-баде, куда шли и все ИРП. Солдаты были вооружены М4 и кое-кто — АК, но даже при рутинном разминировании что-нибудь может пойти не так. В письме говорилось одно, по телефону сказали другое. Чтобы утешить нас в горе, по почте пришел чек на 12 000 долларов. В нем наша фамилия была написана с ошибкой.
Мать рыдала совершенно неописуемо. То, что она все лето пролежала в постели, никак не закалило ее, помогая пережить смерть сына; похоже, как раз наоборот — подготовило почву для будущего горя. Как-то вечером мать спустилась из спальни лишь для того, чтобы заорать на отца:
— Зачем, зачем мы назвали его в твою честь! Вот евреи понимают такие вещи! Это плохая примета! Но тебе приспичило!
— Я думал, это для меня плохая примета! — заорал в ответ отец. — Я бы пережил. Мне плевать на всякие древние суеверия.
— Вот тебе и древние суеверия! — закричала мать и снова убежала наверх. Отца тоже не было дома, когда пришли сообщать, и теперь он погрузился в ошарашенное молчание, только сказал с большим жаром: «Я буду звонить кое-кому». Я не уверена, что эти звонки его хоть как-то утешили. Вылазка с целью разминирования. Пеший патруль попал в засаду. А может, удар по голове кетменем? Может, несчастный случай с подъемником? Наши парни задержались на ночь в горах, несмотря на тревожные крики обезьян. По словам КВ. Или ПК. В общем, НСВУ. Оказывается, теперь можно погибнуть новым способом — с помощью мобильного телефона. На место должны были перебросить ГБР, но у КО не нашлось действующих ВИУ. Никто не упомянул в качестве возможной причины испуг и неподготовленность самого Роберта или то, что он мог попасть под огонь своих, но такая куча взаимоисключающих причин вызывала подозрения. На БР (то есть моего отца) вывалили кучу аббревиатур и омерзительных эвфемизмов. Брата именовали «Двухсотый».
— Мне нужно человеческое объяснение — и немедленно! — вскричал отец голосом, полным огня и льда. — Что значит «его нога осталась на дереве»?
— Вообще-то его нога была полностью уничтожена взрывом, — сказал человек в форме. — Это его рука осталась на дереве. Очень высоко. Мы не смогли ее достать.
Отец, в отличие от матери, не стал проводить больше времени в постели, но все время теперь работал в поле. Без меня.
— Тебе нужно отдохнуть, — сказала я.
Но он ответил:
— Я не могу просто лежать и думать. Это слишком страшно — лежать и думать.
Иногда он целыми днями только рубил дрова.
Мать завесила все зеркала в доме платками и наволочками. Зеркала в торцах цветочных грядок она закрыла простынями.