В Таврическом дворце внешнего порядка в дни 1-й Думы было мало. Приходил, кто хотел, и шел, куда хотел. Рассказывали, что как-то Муромцев заметил против себя на месте членов Думы незнакомое лицо и послал пристава узнать, кто это; оказалось якобы, что это был знакомый одного из членов Думы, заплативший тому 5 рублей за право посидеть на его месте одно заседание. Не ручаюсь за достоверность этого рассказа, но кто бывал в Думе в эти дни, должен признать возможность такого случая.
За несколько дней до роспуска Думы я уехал в Рамушево и не был свидетелем событий, его сопровождавших. Уже позднее слышал я про различные переговоры, происходившие в то время у Столыпина с представителями более правой общественности. Еще, впрочем, до этого Д. Трепов вел безрезультатные переговоры с главарями кадетов о вступлении их в правительство. Они отказались, и мне думается, что, если они отказались пойти в министерство Витте, то согласиться войти в то, которое должен был возглавлять Столыпин, было только последовательно: общее настроение в не революционных кругах значительно ушло за эти месяцы вправо, и кадетам едва ли удалось бы изменить направление правительства. К Столыпину больше подходили Шипов, Н. Львов и Гучков, с которыми он вел личные переговоры, но и они едва ли согласились бы одобрить тогда полностью его политику, и им пришлось бы или уйти от власти, до известной степени скомпрометированными, или остаться в правительстве бессильными пешками. Они предпочли не идти в него и, мне кажется, что они были правы.
В числе новых министров оказался после роспуска Думы и Васильчиков, получивший портфель Земледелия. Когда я его поздравил с назначением, он мне ответил телеграммой, вызывая в Петербург, и предложил мне пойти к нему чиновником особых поручений. Я охотно принял это предложение и вскоре начал свою службу при нем, но уже через несколько дней получил телеграмму от жены, вызывающую меня в Рамушево, ибо нашему Лелику стало плохо. Я сряду выехал, не сомневаясь, что это его конец, и действительно, в Старой Руссе меня встретил д-р Верман, чтобы сообщить, что уже накануне Лелик умер. Все, кто терял детей, знают, что это за горе, и смерть Лелика, которую мы в сущности уже считали неизбежной, не желая только сознаться в этом, была большим для нас ударом. Нескольких дней не хватило ему до трех лет, и из них полтора он проболел, но, несмотря на это, он был удивительно мягким и спокойным ребенком; капризов и плача у него никогда почти не бывало, и таким он остался до самого конца, наступившего на руках у матери, которая приняла ее, однако, так же покорно и мужественно, как позднее другие удары судьбы. Похоронили мы Лелика около церкви, а позднее перенесли его в часовню, которую построили при въезде в усадьбу. В часовне этой Стародеревенские служили также молебны, и у нас были сведения, что она сохранилась (и под нею гробик Лелика) до немецкого вторжения. А теперь?
Служба у Васильчикова протянулась недолго: не потому, что жалования я не получал, а потому, что работы для меня у него не нашлось. Сперва давал он мне законопроекты, вносимые в Совет Министров разными министрами, чтобы указывать ему их слабые стороны. По громадному большинству из них у меня замечаний не было просто потому, что они относились к вопросам, в которых я не был компетентен, и в памяти у меня остался лишь законопроект о введении всеобщего обучения. Составлен он был вообще не блестяще, и я дал Васильчикову записку с рядом замечаний на него. Главным из них было, что в законопроекте совершенно не затрагивался вопрос о подготовке учителей, и указывалось лишь, насколько я помню, что их будут поставлять семинарии и епархиальные училища. Мне было очевидно, что этих учителей и учительниц не хватит даже для пополнения нормальной убыли преподавателей в уже существующих школах, а тем более для многих тысяч новых школ. Я на это указал и подкрепил мое мнение справкой о количестве оканчивающих учительские семинарии и епархиальные училища, данные, которые я нашел в Суворинском «Русском Календаре». Как мне говорил Васильчиков, эта справка, которую он прочитал в заседании Совета Министров, решила вопрос о возвращении законопроекта в Министерство народного просвещения для обсуждения его в особой междуведомственной комиссии, в которую от Министерства земледелия он назначил представителем меня. Собралась она всего один раз под председательством П. М. Кауфмана-Туркестанского, бывшего тогда Министерством народного просвещения. Я повторил в ней мои замечания, которые оказались единственными общего характера, ибо другие члены комиссии критиковали законопроект с узковедомственной точки зрения, да и их замечаний было немного. После этого законопроект вернулся в недра министерства, и я его вновь увидел уже только через год, в 3-й Гос. Думе.
