Кажется, в марте был создан в Красном Кресте Особый инвалидный комитет, делопроизводителем которого был назначен Г. В. Глинка. В сущности, этот Комитет и был-то создан для него и настояли на нем Игнатьев и Иваницкий, бывшие сослуживцы Глинки, дабы не дать ему умереть с голоду. Глинка был раньше человеком энергичным, но в чужой обстановке сделать ничего не смог, тем более, что в это время уже возник инвалидный комитет, возглавил который ген. Баратов, лишившийся ноги во время какого-то покушения в Тифлисе, и, как командир казачьей дивизии во время войны, бывший инвалидам своим человеком. Всего инвалидов насчитывали 5000 человек, и во всех странах они выбрали местные комитеты, подчинявшиеся центральному, который, в сущности, сводился к одному Баратову. Хороший оратор и неглупый человек, он умел всюду проникнуть и добивался многого, перед чем другие опускали руки. Несмотря, однако, на всю его энергию, кроме славянских стран, во всех остальных положение было далеко не блестящим.
Что касается краснокрестного комитета, он ничего не сделал, и скоро о нем перестали говорить, а Глинке дали какое-то другое занятие. Насколько я знаю Глинку, никто его не упрекал никогда в какой-либо бесчестности, и мне кажется, что, несмотря на старую дружбу с Иваницким, он далеко не одобрял его поведение. Могу сказать, что от таких нареканий не было свободно тогда ни одно беженское учреждение. Особенно много говорили тогда про Земгор и про личность Львова. Мне всегда приходилось слышать о нем в России, как о человеке безупречной честности. Но вот в Париже Гр. Алексеев, не стесняясь, говорил всем, кто желал его слушать, что еще в Москве он брал комиссии с поставщиков Земского Союза. Так как Алексеев работал тогда с Львовым, я допускаю, что это действительно имело место, но, думаю лишь, что этим путем Львов добывал средства на подготовку революционного движения. Не хочу этим оправдать его, но думаю, что он действовал так по своей, теперь всем ясной, ограниченности.
Уже только в 1923 г. начали мы более детально знакомиться с Парижем, и, в частности, с его кладбищами. На кладбище Montmartre, кроме знаменитой Dame aux Camelia, нашел я, как впрочем и на других, много русских имен, преимущественно аристократических. В конце Пер Лашез повидали мы и известную стену коммунаров, у которой 1-го мая происходили левые манифестации. Вид всего этого места был довольно непрезентабельный.
Уже летом 1922 г. получили мы через кн. Гагарину сведения о родных жены, оставшихся на юге России. Княгиня была с ними во Владикавказе, и передала нам их просьбу помочь выбраться к нам. Вывоз родных из России производился тогда обычно через Международный Красный Крест, который взимал сверх стоимости вывоза, еще порядочную сумму, по-видимому, на покрытие своих общих расходов. Нам удалось выяснить, что через Константинополь этот вывоз можно организовать значительно дешевле, почему мы и перевели деньги моему брату, который и организовал все. Однако, в конце концов, выезд Александры Геннадиевны[56] обошелся нам этим путем даже дороже, ибо мы не учли, что на пути из Владикавказа на Батум могут быть различные задержки. Из Владикавказа им дали разрешение только до Тифлиса, где им пришлось ждать довольно долго разрешения на выезд за границу. Когда они попали в Батум, то у них не хватило денег на пароходные билеты, а пока мы им их перевели, истекли сроки виз, и моему брату пришлось хлопотать об их продлении. Когда и это было улажено, то денег хватило на выезд только Маруси с детьми, а Александра Геннадиевна застряла в Батуме еще на полтора месяца. Таким образом, хотя разрешение на въезд их во Францию удалось получить быстро, приехали они в Париж только 2-го июня 1923 г.
