Встретил я их на вокзале St. Lazare, где они своим видом обращали на себя общее внимание. Хотя в Константинополе Адя и Фанни их уже поприодели, вид у них был довольно цыганский. В Аньере у нас они рассказали о своих приключениях за это время. После того, как они расстались со Снежковыми, в надежде установить связь с мужем Маруси[57], и запоздали с выездом из Минеральных Вод, они осели во Владикавказе. В это время умерла от дифтерита 2-я дочка Маруси — Таня, но и после этого существовали они только продажей вещей, ибо из пяти душ могла работать одна Маруся. Алекс. Генн. давала случайные уроки иностранных языков, а дети были еще малы. Маруся нашла дополнительный заработок в хоре оперы, а дети, как они сознались в Париже, не раз крали по ночам картошку и яблоки в садах. Первоначально с ними была старая горничная Алекс. Геннадиевны — Пелагея, но она умерла во Владикавказе от холеры. Когда после ее смерти стали разбирать ее вещи, это было большим разочарованием для Алекс. Генн. в преданности этой женщины: сундук ее оказался полным вещей Алекс. Генн., которые она разновременно присвоила. В Батуме им помогала просуществовать семья одного Адиного однополчанина-грузина. В то время у местной коренной аристократии еще оставалась часть и средств, и значительная доля прежнего престижа. Все переходы морем они сделали, конечно, в качестве палубных пассажиров, но, в общем, в прекрасную погоду. Надо еще отметить, что везде, где они останавливались по дороге, они находили людей самых разнообразных положений, которые им оказывали помощь совершенно бескорыстно.
По приезде их в Париж нашей общей задачей явилось найти им заработок, а детей устроить в школы. Марусе нашли работу в одном из английских банков. Ирина ее была сперва на побегушках в одном из второстепенных домов couture, и так и пошла она потом по этой специальности, достигнув места продавщицы в одном из больших парижских домов, что давало тогда подчас хорошие заработки. Юрик был взят приходящим в хороший католический лицей рядом с нами, а Сандру отправили в католический монастырь в Blois. Строй этих учебных заведений во многом был еще, как мы тут узнали, совершенно архаичен. Девочкам запрещалось, например, мыться в ваннах голыми: надлежало мыться под рубашкой, чтобы вид собственного голого тела не наводил на греховные мысли. Хуже было, однако, то, что между девочками делалось различие, в зависимости от их состоятельности, и, например, Сандра рассказывала, что ей, как бесплатной пансионерке, не дают всего того, чем пользуются платные. Кроме того, очень скоро стали делать попытки перевести Сандру в католицизм, а так как Маруся энергично этому воспротивилась, то отношение к девочке, первоначально хорошее, стало меняться. Надо отметить еще, что способности Сандры, очень хорошей девочки, а затем и женщины оказались не блестящими, и в результате Маруся взяла ее из монастыря, как только это оказалось для нее возможным. Католические монастыри, вообще, совратили в католицизм немало русских девочек (мальчики оказались более стойкими), но расчеты католических руководителей не оправдались. Эмиграции не суждено было вернуться на родину, чтобы занять там вновь руководящее положение, а кроме того, католицизм и русское национальное чувство никогда друг с другом не ладили.
В то время, как мы хлопотали о вывозе Катиных близких, Марусин муж — Глеб — был в Галаце русским этапным комендантом, и сдружился там с французским консулом, по-видимому, каким-то странным типом. Он уверял Глеба, и тот верил этому, что за Александрой Геннадиевной по его просьбе будет из Константинополя послан в Батум французский миноносец — и это, когда между Парижем и Москвой дипломатических сношений не было. Вскоре, впрочем, должность Глеба была упразднена, и тогда он приехал тоже в Париж. Найти работу ему было труднее, чем другим членам его семьи, но помог случай. Он пошел искать ее в католическое бюро труда для русских, где как раз какая-то художница искала модель для рук портрета кардинала. Руки Глеба оказались почему-то более подходящими, и он несколько раз позировал для них. Во время этих сеансов он рассказал ей про свое положение, и она устроила его в страховое общество, директором которого был ее муж. В этом обществе он и проработал до своей смерти, кажется, через 5 лет. У него сделался грипп, из-за которого он обратился в амбулаторию Красного Креста. Врач отправил его домой, приказав лечь, и сам приехал вскоре, сообщив Марусе, что у Глеба туберкулез обоих легких и горла, а как потом оказалось, и печени. Его поместили в больницу, где он через полтора месяца и умер, перед смертью еще и ослепнув. Как мог он не заметить раньше своей тяжелой болезни, никто понять не мог. По-видимому, держался он исключительно на вине, которое он пил с утра и до вечера, причем ел удивительно мало. Опьянения у него никогда заметно не было, но без вина он уже, очевидно, существовать не мог.
