Говоря о русской культуре, упомяну о двух издававшихся тогда в Нью-Йорке газетках (назвать их газетами едва ли было возможно). Одна — «Новое Русское Слово», возникла, когда русская колония в Нью-Йорке была почти исключительно еврейской и сохранила еще свой еврейский характер. Вместе с тем, она была тогда, хотя и не большевистского направления, то, во всяком случае, левого. Никто не сказал бы тогда, что «Новое Русское Слово» через 15 лет, если и станет вообще интересной для русских газетой, то примет оттенок, определенно антисоциалистический. Другая газетка под названием, кажется, «Россия», издавалась неким Рыбаковым, и еще в 1939 году проповедовала крайние правые взгляды, которые привели нас к революции 1917 года.
Кстати, по поводу старой России, отмечу еще, что мне посоветовали посмотреть в галереях внизу Rokefeller Center продажу русских вещей, большей частью принадлежавших царской семье. Я пошел туда, и действительно, увидел большую витрину, заполненную иконами в ценных ризах, блюдами и кубками, изделия, вероятно, Хлебникова или Овчинникова, и в меньшей степени так называемыми «Лукутинскими» изделиями. На большей части этих вещей были надписи о том, что они поднесены Государю или его семье той или иной организацией при той или иной оказии. Помнится мне, что некоторые вещи были поднесены по случаю 300-летия царствования дома Романовых. В магазин я не заходил, и публики в нем видимо не было.
В другой раз зашел я в книжный магазин, в котором продавались ценные русские книги, некоторые из которых меня очень соблазняли, но цены их были мне не по карману. Об этом магазине мне говорила потом вел. княгиня Мария Павловна, что она нашла в нем книги не то со штемпелем, не то с экслибрисами ее отца. У вел. княгини, когда я у нее был, была уже порядочная библиотека исторических книг, впрочем, не все одинаковой внутренней ценности.
Был я у великой княгини всего один раз, и разговор с ней был, несомненно, интересным. Совершенно не было в ней той узости взглядов, которая наблюдалась у наших монархистов и от которой не могла освободиться, в частности, государыня Александра Федоровна. Правда, Мария Павловна открыто признала в своих книгах, что ее многому научили война и революция, но ведь, увы, и эти потрясения многим монархистам не пояснили, что в жизни приходится считаться не только с абстракциями. Разговор зашел как-то о том, чей сын Павел I, и вел. княгиня высказала общепринятое мнение, что его отцом был Салтыков, в чем я усомнился, ибо Салтыков был нормальный и красивый человек, тогда как Павел был и ненормален и некрасив, так что скорее походил на Петра III. В заключение вел. княгиня, писавшая тогда статьи в американских журналах, спросила меня, не знаю ли я литературы о вел. княгине Елене Павловне, сыгравшей известную роль в культурной жизни России. Я ей указал на известную книгу Кони, но не знаю, написала ли она эту статью. Значительно позднее я прочитал в воспоминаниях Игнатьева резкий отзыв о великой княгине в ее молодости, но могу сказать, что в Нью-Йорке она была совсем иной.
В зимние месяцы, когда погода резко менялась (был случай, что утром я пошел в церковь в одном пиджаке, а около 6-ти началась вьюга, приостановившая на улицах все движение), я раза два простужался, и по совету Калишевского обратился к доктору Полчанинову, у которого был потом в качестве знакомого. И он, и жена были очень милые люди. Как-то у них был вечер, на котором было порядочно гостей, и за ужином мне пришлось сидеть с княгиней Чавчавадзе, женой конторского служащего в пароходной кампании. И ее, и мужа ее все хвалили, в частности, ее за ее простоту — она была дочерью вел. князя Георгия Михайловича и греческой принцессы Марии, и следовательно племянницей короля Константина. По-видимому, она вполне освоилась с новой обстановкой, и ни слова жалобы или недовольств я от нее не слышал.
Пришлось мне познакомиться и быть затем на дому еще у двух интересных лиц, адвоката Болдырева и офицера генштаба Гаевского. Болдырев интересовался церковными вопросами и симпатизировал Патриаршей церкви. От него я узнал многое про подкладку различных церковных течений в Соединенных Штатах. Гаевский же служил в одной из контор, рекомендовавших капиталистам те или иные бумаги. Его контора рекомендовала, в частности, тогда советские бумаги, дававшие 7 % и, как я впервые тогда услышал, безусловно, надежные — его мнение было мне тогда очень интересно, ибо его специальностью в конторе было именно изучение русского финансового положения.
Пришлось мне зайти к Mrs Boynton, сестре баронессы Швахгейм, дабы объяснить ей затруднительное положение последней. Отнеслась она, однако, к нему очень холодно. Наоборот, двоюродный брат Гольдфейна, моего сослуживца у Шанель, еврей Брук, которому я изложил просьбу Гольдфейна, встретил ее с большим интересом — лишний пример еврейской солидарности, главнейшей их силы.
