Ещё одна граница между двумя мирами проходила по берегам рек. «Мотив «переправы» первоначально был связан с миром умерших», – замечает Л. Н. Виноградова[641]. Человеку, выздоровевшему от лихорадки (т. е. ушедшего от болезни, из того мира, где властвуют дочки царя Ирода, олицетворявшие эту болезнь), было запрещено переходить или переплывать через реку[642].
Наконец, существовало убеждение, что есть места, где собирается нечистая сила. Это болота[643], баня – «пареная банюша». Накануне радуницы, в Понедельник на Фоминой неделе, судя по записям, сделанным в 80-е годы на Урале, в селе Копалине, полагалось топить баню для предков, туда приносили веник, шайку и бельё. Хозяева в этот вечер в баню не ходили. Это считалось делом опасным и грешным[644]. На святках баня становилась, по поверьям староверцев-поморцев Приуралья, местом разгула нечистой силы – «шуликонов». Мытьё в бане в это время было строго запрещено[645].
Нечистым местом в самом доме считался голбец (подполье). Там (иногда – во дворе) обитал домовой (суседко)[646]. Заговор, с помощью которого стремились заручиться поддержкой сатаны, полагалось читать «9 рас посреди самой ночи в лухом (лихом?) време в голпце в переднем угле»[647].
Конструируя в сознании «другой» мир в соответствии с нормами «теологического мировоззрения», его наделяли такими же признаками, как и оцерковлённый мир. Разница состояла лишь в том, что законы этого мира действуют в том, другом, – наоборот. Предполагалась достаточная эффективность заговоров, как средства повлиять и на этот, и на другой мир. Только в первом случае заговор основывался на обращении к богу или к святым. Сам заговор в этом случае должен был способствовать осуществлению какой-то положительной цели. К числу таких задач, решаемых средствами заговора, было избавление от болезней, помощь в сельском труде, присуха[648].
К тому миру следовало обращаться, чтобы «отсушить» мужа от жены или жену от мужа, напустить на кого-то порчу. Поэтому детали такого заговора, его построение, совпадая с лечебными, отличались от него «по знаку». Сравним, например, два таких заговора, бытовавших на Урале.
Первый – заговор «от ноктю»: «Стану раб божий благословесь, умоюся чистою водою, утруся белою пеленою, пойду из дверей в двери, в чистое поле на восток, под восточную сторону, под млад светел месец, и тем сам господь Исус Христос со своими ангелами са архангелами защищают и запланяют от нокту от ноздревова, от ноктю от сердцевова, от ноктю от костянова, от ноктю от мозговова, от ноктю от жилянова…»[649].
Другой заговор – «отсуха»: «Стану я раба (имярек) по утру рано не благословясь, не перекрестясь, не умоюсь, не обуюсь, господу богу не помолюсь, у отса с матерью не благословясь, пойду я в чисто поле, в широко раздолье. В этом чистом поле, в широком раздолье стоит полое прясло, за этим полым пряслом стоит пареная банюшка. Я, рабиса, зайду к этой пареной бане, поглежу я в дымно окошко – тут кочки и болота. На этих кочках и болотах двенадцать лешаков водятца, барахтаютца, друг дружку на очи не пушшают. Так бы раб (имярек) он бы водился и барахтался, на очи не пушшал (имярек). Как берег с берегом не сходятца, так бы раб (имярек) на путе на дороге не сходился, на очи не пушшал, не законной женой называл, в питьях не запивал, в едах бы заедал, в сну засыпал, в гулянках загуливал, никогда по нее не думал»[650].
Во втором заговоре – иное название человека, от лица которого заговор произносится. Не «раб божий», как в первом заговоре, а просто «раб» (в других заговорах этого типа уточняется: – «не раб божий»[651], «герой» заговора делает вёе наоборот: «не благословясь, не перекрестяся, не умоюсь» и так далее. Обращается он не к богу, не к святым, а к чертям и лешим.
Чёткое представление о созданном в рамках крестьянского сознания мире, где действует враждебная богу и опасная для человека сила, даёт анализ обряда, записанного Ф. Теплоуховым в конце XIX в. в глухой окраине Пермской губернии, в Чердынском уезде. Этот обряд был связан с поисками потерявшейся у крестьян скотины, которую, как считали крестьяне, уводил «лесной царь» – леший. С просьбой о возвращении животных к нему можно было обратиться лишь в том случае, когда было точно установлено, что заблудившуюся скотину не задрал медведь. В противном случае лесной царь мог разгневаться на колдуна, обращавшегося с просьбой, увести его в лес, повесить там за ноги или «захлеснуть лесиной».
