Но эти ублюдки всегда хотят что-то доказать. Когда мы возвращаемся в тюрьму, вместо того, чтобы сопроводить заключенных из Тюрьмы Фокс по их комнатам, они ведут нас к большой палатке под названием «Чарли».
Десятки людей распластались по полу /
Все вокруг залито кровью /
Повсюду люди с раздавленными телами /
Повсюду люди с раздробленными костями /
Повсюду люди с рассеченными лицами /
Повсюду люди со сломанными ногами /
Повсюду люди с переломанными руками /
Разбитые лица /
Рассеченные губы /
Юноша с изрезанным лицом /
Его кожу будто вспороли, и оттуда хлещет кровь.
Здесь нет никого, кроме заключенных. Нам предстоит увидеть картину, которая гарантирует, что никто и никогда больше не рискнет даже подумать о том, чтобы бросить вызов Кириархальной Системе.
Вдоль стен огромного тента /
Тела лежат поверх тел /
Это словно кровное братание /
Их кровь смешивается, стекая /
В одну общую кровь /
Слышатся стоны и громкие крики /
На разные голоса и тембры /
Так звучит военная баллада /
Поет окровавленный рот солдата /
Следом за ним вступает другой.
Я узнаю все больше заключенных. В углу палатки на деревянном полу лежит толстый мужчина с огромным животом, раскинув руки в стороны. Он смотрит в потолок. Его дыхание и стоны слились в один звук. Я не могу разглядеть его лица под запекшейся кровью; однако его широко расставленные миндалевидные глаза выдают его личность. Это Корова. И его глаза все еще голодны.
На другой стороне лежит молодой парень, его глаза полны боли, он зовет свою мать. Это Шлюха Майсам. Вся его жизнерадостность и ребячливость, кажется, навсегда исчезли с его лица. Теперь он другой человек: раздавленный, напуганный, уничтоженный.
Отец Младенца тоже здесь, в самом углу палатки. Он сидит как можно дальше от остальных мужчин, корчащихся от боли, изо всех сил стараясь не тревожить свои раны. Он прислонился к стене палатки, обняв колени и склонив голову на бицепс. Его глаза – самая яркая часть его лица – полыхают, готовые вспыхнуть мятежом. Но бунт уже прерван, и в этих глазах отражается подавленное восстание.
Снова все вместе, но будто незнакомы стали /
Словно далекие покинутые острова в океане /
Они были едины в борьбе /
Но теперь одиноки в толпе.
* * *Чаука поет. Мелодия ее трели блуждает /
Чаука кричит, плачет и стенает /
Мольба, плач, молитва и просьба /
Сливаются в ее птичьем голосе /
На мгновение тишина повисает /
Чаука вновь криком воздух пронзает /
Ее песня наполнена странной гармонией /
Ее крики как звенья цепочки уходят /
В сердце джунглей, достигая самых мрачных мест /
Крики всех птиц на острове составляют оркестр /
Их песни сливаются в природную симфонию /
И в громком голосе Чауки – пик всей мелодии.
Мы слышим голос Героя, как эхо вдалеке /
Он плачет, его горе подобно разлившейся реке /
Оно изливается наружу, захлестывая тюрьму /
Чаука замолкает, сочувствуя ему /
Мы слышим только его стенания /
Все мужчины разом замолкают /
Палатка оказывается в полной тишине /
Будто Герой здесь один, тоскует во тьме /
Он одиноко плачет, стеная /
Всхлипывая и причитая. /
Чаука слетает с вершины самой высокой кокосовой пальмы /
Чтобы присоединиться к горю Героя в общей драме /
Чаука тоскует и горюет вместе с ним /
Плач птицы и человека сливаются в один /
Плач природы и горький плач людей /
