Я представляю, как Нилу каждый день играла в грязи среди ярких цветов, растущих между комнатушкой семьи и стеной маленькой палатки, бывшей, вероятно, церковью или мечетью. Или как она болтала с бабочками, что часто кружили вокруг этих цветов. Нилу любила этих бабочек. Я представляю, как она лепила из грязи под цветами домики для крабов и лягушек, в итоге пачкая всю одежду, а мама ее за это журила. А потом сердитая мама отмывала ее маленькие ручки, ножки и личико в замызганных душевых.
За одной из коек они нарисовали и несколько картинок. Я уверен, что некоторые рисунки принадлежат Нилу. Она нарисовала маленький домик, похожий на коттедж, два окна, папу с густыми усами, маму с большими темными глазами и двух дочерей, одну меньше другой. А еще – красивые деревья, окружающие коттедж. Ни одно из ее деревьев не похоже на те, что растут на Манусе; на эти высокомерные кокосовые пальмы. Она также нарисовала высокую гору, похожую на вершину горы Дамаванд[75] в Иране. И солнце, поднимающееся из-за горы, – счастливое солнце. Два глаза, маленький носик и прекрасная улыбка украшают лицо мисс Солнышка. В сознании той маленькой девочки это солнце явно было добрым и милостивым. Его тепло было источником комфорта. Оно разительно отличалось от того, что палило над Манусом в тот день: местное солнце пыталось сначала удушить нас ужасной жарой, а затем испепелить.
Я лежу на своей койке. У меня болит голова. Может быть, это из-за солнца. Или от обезвоживания. Вода в пластиковых бутылках теплая и не утоляет жажду. Я размышляю о Нилу и ее семье; и обо всех маленьких детях, запертых на острове Науру за тысячи километров отсюда; о малышах, затерянных посреди огромного безмолвного океана. Я размышляю о судьбе маленькой Парньи, дочери Фируза с Ореховыми Глазами. Эта семья плыла на одной лодке с нами: они семь дней страдали от голода и жажды, а когда добрались до Австралийской земли, их немедленно сослали на островное государство Науру, где они томятся и сейчас.
Парнья – маленькая иранская девочка лет шести-семи, ее волосы были заплетены в косички, а ореховые глаза – точь-в-точь, как у отца. Очень вежливая и милая малышка. Между нашей первой и второй попытками добраться до Австралии были несколько дней, которые нам пришлось тайком пережидать в многоквартирном доме недалеко от Джакарты, перед тем как ехать дальше, чтобы снова попасть к океану. Она была вместе с ее мамой Шокуфе, папой Фирузом и старшим братом Пурьей. Пока мы останавливались там, она принесла мне стакан воды и вежливо спросила: «Дядя, когда мы поедем в Австралию?» Я до сих пор слышу ее голос. Она была такой невинной, такой маленькой.
В последнюю ночь нашего пути разразился шторм. Дождь лил как из ведра, потоки воды обрушивались на крышу нашей маленькой лодки. Тьма, повсюду тьма. Я видел Парнью, спящую на руках у матери. Ее мать, Шокуфе, тоже уснула. Я видел лицо Парньи в желтом свете единственной чертовой лампы, свисающей с потолка: она едва светила и раскачивалась туда-сюда. В этом болезненном свете и с того места, где я стоял, лицо девочки казалось синеватым, будто она погрузилась в вечный сон прямо в объятиях своей матери. Мы оказались в осаде неистовых волн; они были полны решимости утащить Парнью в море, уволочь ее вместе с матерью и братом, тоже спящим на коленях у матери. Волны жаждали затащить их всех в пучину и тьму океана. Лодку ужасно трясло, а худощавый Фируз с Ореховыми Глазами ничем не мог помочь своей семье… Он в ужасе посмотрел на них и произнес: «Мои дети умрут». И просто заплакал.
