Правда была для него воздухом, а художество — растением, которое зреет и развивается в этом воздухе. Он сравнивал себя с губкой, впитывающей влагу, и каждое свое пребывание в родной усадьбе, откуда ему лучше всего открывалась на тысячу верст кругом Россия, называл поездкой за товаром. «Я уверен, — делился Тургенев своими размышлениями об этом 15 августа 1877 г. с молодой писательницей Е. И. Бларамберг, поселившейся на лето в его отсутствие в Спасском, — что пребывание Ваше в деревне будет полезно Вам и с литературной точки зрения: набирайтесь как можно больше впечатлений — но не думайте — пока — передавать их. Это придет со временем. Резервуар не может в одно и то же время набирать в себя воду и выпускать ее.
Одно из многочисленных подтверждений этого находится в черновом автографе «Бежина луга», где первый вариант авторского примечания к словам Феди о «предвиденье небесном» содержит дату реального происшествия, давшего один из поводов для ребячьих фантазий в ночном: «Так мужики называют у нас затмение 1843-го года» (см. с. 291 наст. изд.). «Отчет о полном солнечном затмении по Орловской губернии 26 июня 1842 года» появился в майской книжке «Отечественных записок» за 1843 г., где, как известно, была напечатана памятная Тургеневу статья Белинского о его поэме «Параша». Усомнившись, очевидно, в точности поставленной им даты, он заменил ее общей ссылкой на солнечное затмение, о котором в названном отчете, в частности, говорилось: «Зная, что при кончине мира, как повествует священное писание, солнце потускнеет, простой народ полагал, когда началось полное затмение, что наступает светопреставление».187 Таким образом, один из реальных источников рассказа, появившегося в 1851 г., связан с подлинным событием почти десятилетней давности.
Как-то в беседе с Генри Джеймсом Тургенев, определяя свою «меру правды жизни» в художественном творчестве, сказал: «А что касается вашего вопроса, откуда берутся семена вымысла, каким ветром их заносит к нам, то кто на это ответит? Пришлось бы возвращаться слишком далеко назад, в свое слишком далекое прошлое. Они падают на нас с неба, они тут как тут за каждым поворотом дороги — вот, пожалуй, и все, что можно сказать. Они скапливаются, мы постоянно их сортируем, производим отбор. Они — веяние жизни, то есть я хочу сказать, что так или иначе навеяны нам жизнью. Они некоторым образом нам предписаны и навеяны — занесены в наше воображение потоком жизни…»188
Действительность, по словам Тургенева, кишит случайностями. Отбор характеристических деталей он назвал в письме к А. А. Трубецкой от 15 мая 1880 г. кристаллизацией, без которой «невозможно литературное творчество. С этого оно даже должно начинаться».189 Обычный для него переход от длительного вынашивания замысла к интенсивному воплощению раскрыт им в процитированном выше письме к Е. Е. Ламберт: «В голове все материалы готовы — но еще не вспыхнула та искра, от которой понемножку все должно загореться».190 Тут имелся в виду роман «Отцы и дети», названный Салтыковым-Щедриным плодом общения с «Современником». Еще с большим правом это можно сказать о «Записках охотника».
Тургенев гордился и дорожил своим участием в издании, с которым были связаны последние этапы деятельности двух его учителей: Пушкина, основавшего «Современник», и Белинского, ставшего душой журнала после перехода его с конца 1846 г. в руки Некрасова и Панаева. С возобновлением под их редакцией «Современника» Тургенев всегда соединял начало своей работы над «Записками охотника». Столь сложная и целостная художественная система и не могла бы сложиться вне прогрессивного периодического издания, ставшего основой живой связи и длительного взаимодействия писателя с читателями. Централизующую роль именно этого печатного органа в становлении цикла рассказов и очерков, укреплении их внутреннего единства отмстил Григорович в письме к Чехову от 30 декабря 1887 г., советуя ему не разбрасываться, а группировать свои небольшие вещи вокруг какой-либо крупной проблемы и помещать в одном наиболее близком ему по духу толстом журнале: «Мелкими рассказами начал Тургенев; но он их печатал только в „Современнике“, который тогда был для журналистов то же, что Рубини в пении».191
Свидетельство Григоровича имеет особое значение, поскольку именно ему, как писал Тургенев в воспоминаниях о Белинском, принадлежала по времени
