«Хорь и Калиныч» положил начало, конечно, не «мемуарам», а «рассказам охотника», как неизменно называли их Белинский, Некрасов и другие современники Тургенева, который нарисовал «два различных, серьезных поэтических типа русских крестьян. Не привыкшая к этому публика рукоплескала. Поэт выступил со своим вторым рассказом „охотника“, он был превосходен, и так пошло дальше».196 Не тривиальная простонародность с ее экзотическими приметами, а истинно национальные характеры во всей их поэтической свежести и сложной простоте предстали в рассказе о двух мужиках. В центре внимания автора — человек, его социально-психологическая обусловленность, его бытие и судьба, его связь с другими людьми, с природой. Такая устремленность художника проявляется уже в названиях его рассказов, среди которых более половины образованы от собственных имен, прозвищ главных персонажей, рода их деятельности, другие — от названий мест. Именные заглавия выражают намерение автора представить тот или другой тип. Но созданные им образы оказались настолько полнокровными, что «типичность» в узком смысле сразу же отступила на второй план. По словам Гончарова из его письма к Е. А. и М. А. Языковым от 15 декабря 1853 г., при чтении рассказов перед ним заходили просто живые «русские люди, запестрели березовые рощи, нивы, поля…»197 Талант наполнил новым содержанием весьма распространенный в 1840-е годы жанр «физиологического очерка», раздвинул его границы, раскрыл неизвестные ранее возможности.
Но в то же время не следует забывать, что именно очерки из жизни крепостных оказались в момент их появления гораздо нужнее и убедительнее всякого традиционно беллетристического реквизита, потому что любые условно-литературные элементы и ситуации могли бы увести от существа вопроса, сделать менее художественно впечатляющими новооткрытые крестьянские типы. Между тем как непосредственные наблюдения над ними, сгруппированные соответственно самой действительности, становились неотразимыми.
Дело таланта, подчеркивал Белинский, «угадывать форму идеи», «прозревать в фактах идею» (6, 577; 7, 55), быть ее художественным истолкователем. Критик высоко ставил «типические очерки русского простонародья» Даля (10, 260), но постоянно напоминал о необходимости уловить и выразить «идею этой жизни», поскольку «герой искусства и литературы есть
Сдержанность и будто даже нейтральность авторской интонации в «Записках охотника», стремление избирать в качестве предмета повествования отнюдь не помещичьи зверства, а явления наиболее распространенные, повседневные обусловлены не столько цензурными предосторожностями, которые, несомненно, тоже играли свою роль, сколько особенностями художественного метода и творческой позиции писателя, стремившегося добиваться максимальной достоверности и убедительности. «Что случается часто или нередко, — пояснял Белинский в «Ответе „Москвитянину“», — то не есть явление случайное, исключительное и может служить материалом для художественного произведения <…> Крайняя степень всякого зла тем еще и выносима, что обрушивается всегда на меньшинство, следовательно, если и может принадлежать тому или другому обществу, то никогда не может послужить обвинением всему обществу» (10, 252).
Понимание этого и предопределило не только отбор жизненного материала Тургеневым, но и эстетическую природу «Записок охотника», характер и силу их воздействия на читателей. Автор сознательно «никогда не сгущает краски, не употребляет энергических выражений, напротив, он рассказывает совершенно невозмутимо, пользуясь только изящным слогом, что необычайно усиливает впечатление от этого поэтически написанного обвинительного акта против крепостничества».198
