Небывалым прежде в литературе образом Хоря писатель утверждал нечто неизмеримо большее, чем только общеизвестную мысль о том, что оброк лучше барщины, свободный труд экономически выгоднее подневольного. Крестьянин изображался Тургеневым как представитель не только самого угнетенного и многочисленного, но и самого сильного, самого крепкого из сословий. Хорь, с его практическим смыслом и практическою натурою, с его грубым, но крепким и ясным умом, как писал Белинский, явил собою «тип русского мужика, умевшего создать себе значущее положение при обстоятельствах весьма неблагоприятных» (10, 346). Это — земледелец, наделенный всеми задатками землевладельца, т. е. полноправного хозяина своей судьбы и своей страны, на развитие которой он смотрит с государственной точки зрения, возвышаясь до уровня одного из величайших преобразователей России — Петра I, а складом лица напоминая Сократа. С такой необычной стороны к русскому крестьянину действительно никто еще не заходил. «Вы, — писал Белинский Тургеневу 19 февраля 1847 г., — и сами не знаете, что такое „Хорь и Калиныч“. Это общий голос <…> Судя по „Хорю“, Вы далеко пойдете. Это Ваш настоящий род <…> „Хорь“ Вас высоко поднял — говорю это не как мое мнение, а как общий приговор» (12, 336).
Плотность прозы в «Хоре и Калиныче» обусловлена стремлением автора дать в одном рассказе сосредоточенное отражение всего того, что накапливалось в его сознании и памяти за все предшествующие годы наблюдений и размышлений над русской жизнью. Это соответствовало программе «Современника», видевшего свою главную задачу в том, чтобы донести до читателей результаты «изучения России русскими», раскрывать и утверждать чувство народной самобытности, «глубже вглядываться в свою народную физиономию, изучать ее особенности, проникать внимательным оком в зародыши, хранящие великую тайну нашего, несомненно великого, исторического предназначения».199
Стремление автора в одном вступительном абзаце, подготовившем встречу с его героями, сжато высказать
Духовные силы двух истинно народных и вместе с тем общечеловеческих типов оказались настолько безграничными и неисчерпаемыми, что дали толчок к продолжению работы над новыми рассказами и очерками, а также к последующему объединению их в единую художественную систему. Ее первооснову составляет то, что Л. Н. Толстой назвал в предисловии к сочинениям Мопассана «цементом, который связывает всякое художественное произведение в одно целое и оттого производит иллюзию отражения жизни». Это отнюдь «не единство лиц и положений, а единство самобытного нравственного отношения автора к предмету».200
Если «Хорь и Калиныч» — своего рода пролог к порожденному его успехом «ряду рассказов охотника» (10, 346), то «Ермолай и мельничиха» — первый из них, написанный как часть или начальная глава будущей книги, т. е. с мыслью о продолжении заинтересовавшей читателей работы, оказавшейся столь органично связанной с периодическим изданием. В майской книжке «Современника» за 1847 г. появились четыре новых рассказа Тургенева, для которых два слова из подзаголовка к «Хорю и Калинычу» были вынесены в отдел словесности в качестве общего заглавия уже ясно определившегося цикла. Идейно-тематическая связь этих небольших по объему произведений была обозначена также в особой сноске, сделанной к цифре II, стоявшей над «Ермолаем и мельничихой»: «Первый отрывок из Записок Охотника, под названием „Хорь и Калиныч“, напечатан в I № Современника, 1847 г. См. отд. IV, с. 55». Сквозная нумерация рассказов и очерков, а также редакционные отсылки к предшествующим публикациям для поддержания непрерывной связи между ними как главами продолжающегося произведения дополнялись объявлениями о выходе очередной книжки журнала и о составе следующей, об издании «Современника» в наступающем году. В этих оповещениях рассказы и очерки Тургенева неизменно фигурировали в ряду главнейших статей «по части повестей и романов» и обещалось всякий раз продолжение цикла.
