Первым по времени дошедшим до нас свидетельством о продолжении работы над циклом является письмо И. И. Панаева к Некрасову из Москвы от 13 июля 1850 г.: «И. С. Тургенев написал новый рассказ Охотника для „Современника“, но я еще не читал его».209 О каком именно рассказе идет речь, сказать трудно. Скорее всего, Панаев услыхал лишь о намерении Тургенева возвратиться к «Запискам охотника», что само по себе имело принципиальное значение: продолжающееся произведение на актуальную тему увеличивало интерес к журналу, редакция которого гордилась и дорожила тем, что эти «прекрасные поэтические эскизы» помещались исключительно в «Современнике», и неоднократно напоминала читателям, что именно «Записками охотника» Тургенев утвердил за собою «место, ныне занимаемое им в русской литературе».210
Итог почти пятилетнего взаимодействия «Современника» с автором сложившегося за это время на страницах журнала цикла рассказов и очерков был подведен в апрельской книжке за 1852 г.: «В Москве печатаются особым изданием „Записки охотника“, которые появлялись по временам отдельными рассказами в нашем журнале. Эта новость, конечно, будет приятна многочисленным читателям г. Тургенева. „Записки охотника“ не принадлежат к таким произведениям, которые, будучи прочитаны однажды в журнале, не представляют уже никакого интереса для публики при вторичном появлении в свет: не говоря уже о том, что эти рассказы были разбросаны в «Современнике» в течение нескольких лет и что теперь, при полном издании, многое в них пересмотрено, дополнено и исправлено автором, — самое содержание их, так богатое картинами русской природы, русской жизни, представляющее столько типических, мастерски очерченных лиц, ручается, что при вторичном появлении „Записки охотника“ будут встречены по крайней мере с той же благосклонностью, с какою публика постоянно встречала каждый новый рассказ г. Тургенева. „Записки охотника“, как одна из немногих оригинальных русских книг, в которой разбросано множество верных черт русской природы и жизни, по нашему мнению, должны занять почетное место в русской библиотеке каждого образованного читателя, как произведение самостоятельного ума, пробуждающее мысль, дополняющее собственные наши наблюдения и сведения о предмете, который никогда не перестанет быть интересным для русского. На этом основании мы предсказываем этим „Запискам“ прочный успех, который они вполне заслуживают тем добросовестным, полным любви изучением своего предмета и тою талантливою отделкою формы, которых следы встречаются на каждой странице этого произведения. „Записки охотника“ появятся в свет в конце апреля, и тогда мы поговорим о них подробнее».211
В середине апреля 1852 г. писатель был посажен на съезжую, а через месяц выслан в деревню. Это обстоятельство и последовавшее за ним тщательнейшее цензурное разбирательство, вызванное напечатанием книги Тургенева, исключили возможность публикации сколько-нибудь подробных рассуждений, статей о первом отдельном издании «Записок охотника». Тем большее значение приобретает информация «Современника» об этой действительно главной и центральной литературной новости того времени.
Великая литература рождается тогда, когда пробуждается высокое нравственное чувство. Эту свою мысль Л. Н. Толстой подтвердил в 1888 г. ссылкой на «Записки охотника» и другие произведения русских и зарубежных писателей, ставшие знамением времени.212 Центральной проблемой XIX в. он считал уничтожение того порядка вещей, при котором одни люди владели другими. В черновой редакции трактата «Рабство нашего времени», написанного в начале нового столетия, Толстой напомнил, что в ту пору, когда существовали «рабовладельцы прежнего рабства», явились писатели, которые прямо раскрыли «всю жестокость их жизни, как это показали у нас „Записки охотника“, Григорович и др., и в Америке Бичер Стоу, и люди рабовладельцы поняли, почувствовали, что они виноваты».213
«Записки охотника» служили злобе дня и вместе с тем навсегда сохранили свою поэтическую свежесть, как будто ни в чем не зависели от конкретного исторического момента, породившего их. Главная мысль и эстетическая форма ее выражения оказались настолько естественными и соответствующими друг другу в каждом рассказе и очерке, что между ними, по словам Белинского, «нет ни одного, который бы чем-нибудь де был интересен, занимателен и поучителен» (10, 346), как при своем появлении, так и во все последующие времена.
