По свидетельству Е. В. Львовой, ее отец, будучи цензором, не только пропустил эту книгу, но «с восторгом читал несколько отрывков в кругу близких друзей».238 В «Записках охотника» он открыл для себя то, к чему давно стремился и как автор очерка «Картина из крестьянского быта» (Листок. 1831. № 7), а также других произведений о деревне, и как инициатор изданий полезных и дешевых книг для народа. Ему особенно хотелось, чтобы язык в этих сочинениях «был чистый, правильный, без притязаний на подражание народному языку, который почти всегда в устах человека, не принадлежащего к известному сословию, отзывается не подражанием, а передразниванием». Эти и другие соображения, высказанные в докладной записке о создании «комитета для поощрения русской литературы и народных писателей», Львов заключил следующими словами: «Может быть, слишком увлекаюсь я идеею моею, но мне кажется, что исполнение этого предположения озарит новым светом отечественную литературу нашу, произведет прекрасное нравственное действие на массу, представив ей здоровую, полезную умственную пищу <…>, породит и разовьет писателей с хорошим направлением и — уничтожит мало-помалу яд иностранных книг» — «этот ужасный хлам дурно переведенных романов и повестей».239
Проект был подан 22 октября 1851 г. А через несколько месяцев Львов получил сначала для неофициального рассмотрения рукопись тургеневских рассказов и очерков, подготовленных автором для отдельного издания в двух частях. Цензор пришел в восторг. Это означало, что произведение могло увидеть свет в своем полном и подлинном виде без искажений. 29 февраля в московском цензурном комитете была зарегистрирована «рукопись: Записки охотника, соч. Ивана Тургенева, в 2 частях», поступившая днем ранее «от коллежского советника Николая Кетчера», который через неделю получил ее обратно одобренной Львовым 5 (1-я часть) и 6 (2-я часть) марта.240 Для принятия столь ответственного решения, ставшего главным делом всей его жизни, ему понадобилось несколько дней. Но это не было опрометчивым шагом или оплошностью, проявлением недомыслия. Это был поступок человека, убежденного в своей несомненной правоте.
В день возвращения разрешенной им рукописи состоялось очередное заседание цензурного комитета, в журнале которого отмечено, что «с 1 по 7 число сего марта месяца» были, среди других рукописей, одобренных к напечатанию, «Записки охотника, соч. И. Тургенева в 2 частях», и коллегиально «определено: выдать представившим»,241 т. е. разрешить печатание,
В журнале того же заседания есть и другая запись: «Возвращена без одобрения к напечатанию г. цензором князем Львовым рукопись: „Князь Луповицкий или приезд в деревню, комедия в двух действиях, с прологом“, соч. К. Аксакова, — по неприличию содержания. Определено: Возвратить представившему без одобрения к напечатанию».242
Такая же участь вполне могла постичь и рукопись Тургенева, поделившегося своей радостью 21 марта 1852 г. с П. Виардо: «Говорил ли я Вам, что цензура наконец разрешила издание моих „Записок охотника“, которые появятся в Москве в двух больших томах? Я пришлю их Вам, хотя это будет прорусски. Хорошенько поразмыслив, я решил не давать посвящения».243 Предосторожность была вызвана пониманием того, что дозволение их к печати вовсе не означало официального признания цикла рассказов и очерков, не избавляло автора от репутации человека, склонного к вольномыслию, к недовольству существующим порядком.
В. В. Львов, несомненно, был ознакомлен при вступлении его в должность цензора с конфиденциальным документом, излагавшим высочайшее повеление относительно рассмотрения книг, «назначенных для чтения простого народа»: чиновник цензурного ведомства «обязан мысленно ставить себя на место читателя и, применяясь к его понятиям, определять, какое впечатление будет на него сделано не только господствующим в сочинении мнением или чувством, но и каждою отдельною мыслью и, так сказать, каждым словом». Цензору вменялось в обязанность наблюдать с особой строгостью за тем, чтобы в одобряемых им произведениях «не было не только никакого неблагоприятного, но даже и неосторожного прикосновения к православной церкви и установлениям ее. к властям и законам, «к святости браков», к беспрекословному «повиновению власти родительской». Заключительный пункт этой инструкции, поступившей в московский цензурный комитет 28 апреля 1850 г., был предельно категоричным: «Сочинения, в которых изъявляется сожаление о состоянии крепостных крестьян, описываются злоупотребления помещиков или доказывается, что перемена в отношениях первых к последним принесла бы пользу, не должны быть вообще разрешаемы к печатанию, а тем более в книгах, предназначенных для чтения простого народа».244
