Именно сквозь призму этого документа смотрели чиновники главного цензурного управления на вышедшие в Москве «Записки охотника». С нескрываемым беспокойством они отметили и тот факт, что книга может быть прочитана грамотным крестьянином и другими лицами из низшего сословия. Для Львова же «Записки охотника» оказались близки именно своей доступностью для всех. Он увидел в этих рассказах и очерках образное подтверждение тех мыслей и чувств, которые вызывали в нем самом простые русские люди из подмосковной деревни, где он устраивал для них «грамотные избы» и помогал, насколько мог, страждущим.
«Народ наш, — писал Львов П. Я. Чаадаеву 12 июля 1848 г. из своего Спасского, — любит все облекать в осязательный образ — так в этом виде дело доступнее ему, понятнее <…> я заговорился о крестьянах, это слабость моя! Я и зимой, и летом люблю изучать русского мужика — Вы это знаете, — а летом только их и вижу, о них и думаю». Он находил в них много нравственного материала и в «списке добродетелей» называл смирение, покорность судьбе: «Стоит только посмотреть, как безропотно переносит русский человек всякое горе, всякую потерю, всякий недуг, как спокойно умирает; как больной и старик говорит о смерти: „Пора на покой!“ — и только <…> Где иностранцам понять русского мужика, когда и мы плохо знаем его».245
Эти и другие наблюдения Львова над тем, что для него, как и для Тургенева, было связано с вопросом о будущем России, позволили ему не просто одобрить «Записки охотника», но и отнестись к ним так, как они были восприняты большинством читателей, — непредвзято. Новое идейно-художественное качество, привнесенное в литературу этими рассказами и очерками, квалифицировалось в главном цензурном управлении как нечто противоестественное и потому противоправное: лица из низших сословий «автор до того поэтизировал, что видит в них администраторов, рационалистов, романтиков, идеалистов, людей восторженных и мечтательных (бог знает, где он нашел таких!)».246 Между тем именно такая вот поэтизация и выражала во всей полноте и во всей силе то, что было самого истинного, самого существенного и самого характеристического в эпохе.
Имя цензора, дозволившего первое отдельное издание «Записок охотника», навсегда осталось близким сердцу автора. 6 июня 1875 г. Тургенев писал Е. В. Львовой: «Я припомнил то обстоятельство, что ваш покойный батюшка пострадал из-за меня. Пожалуйста, сообщите мне все, что в вашей семье известно об этом <…> Мне это очень нужно знать».247
Печатание рукописи, одобренной Львовым, началось вскоре после возвращения ее Кетчеру. В «Книге для записывания билетов на выпуск в свет книг, брошюр, картин, нот и т. д.» значится, что 2 мая 1852 г. в цензурный комитет поступили из университетской типографии «Записки охотника» Тургенева в двух частях и в тот же день дозволены к продаже, «оригинал и книгу с билетом получил Логунов»248 — наборщик. 10 мая в журнале заседаний цензурного комитета была рассмотрена и подтверждена выдача цензором Львовым билета на отпечатанные «Записки охотника».249 13 мая, как отмечено в «Реестре исходящих бумаг», нужное количество экземпляров было препровождено в публичную библиотеку, в канцелярию министра народного просвещения, в Академию наук, в Гельсингфорсский университет, в главное управление цензуры.250
Книга начала самостоятельную жизнь, хотя ее тираж лежал в типографии, а находившийся на съезжей автор, еще не зная об этом, писал 1 мая 1852 г. Луи и Полине Виардо: «Мой арест, вероятно, сделает невозможным печатание моей книги в Москве — очень жаль, но что же делать?»251 Лишь по пути из Петербурга в ссылку Тургенев, очевидно, узнал от московских друзей, как в действительности обстояло дело, и 6 июня 1852 г. писал Аксаковым из Спасского: «Вот и мои „Записки охотника“ совсем готовы, и билет на их выпуск выдан; однако мы с Кетчером решили подождать».252
Через два месяца, 7 августа 1852 г., в прибавлении к «Московским ведомостям» (№ 95. С. 860) появилось «по 1-му разу» объявление одной из книжных лавок о поступлении в продажу книги, автор которой писал 10 августа П. Виардо: «Сегодня я получил известие, что мои „Записки охотника“ наконец появились в Москве. Следует надеяться, что их издание не причинит мне вреда — они были совершенно готовы в апреле, и если я ждал до настоящего времени, то для того, чтобы показать, что у меня не было ни малейшего намерения бросать вызов кому бы то ни было. Думаю даже, что все, кто их прочитает, воздадут должное моим патриотическим чувствам. Я поручил моему издателю послать вам экземпляр — держите его в своей библиотеке и знайте, что хотя там и нет посвящения, я отдал этот труд под вашу защиту, как и все, что я думаю и делаю с давних пор».253
