1 марта 1856 г. книга поступила в петербургский цензурный комитет для дозволения ее второго отдельного издания, оттуда — в главное цензурное управление, которое, однако, сочло необходимым испросить «высочайшее распоряжение на то». К середине 1856 г. было составлено «всеподданнейшее представление». В нем говорилось, что эти рассказы и очерки, «напечатанные уже два раза, в журнале „Современник“ за 1847-1851 гг. и в московском их издании, и сделавшиеся вообще известными публике даже по переводам иностранным и по разборам иностранных журналов, едва ли могут произвести какое-нибудь вредное впечатление на публику в случае нового их издания». Тем не менее министр народного просвещения А. С. Норов почему-то медлил, а 8 декабря 1856 г. после бури, вызванной пропуском сборника стихотворений Н. А. Некрасова, предложил главному управлению цензуры «приостановить приведение в исполнение своего определения по сему делу»,259 т. е. не подавать Александру II заготовленного представления, которое так и осталось нерассмотренным.
14 декабря 1856 г. Тургенев писал Е. Я. Колбасину, который прислал ему в Париж несколько книжных новинок: «А Некрасова стихотворения, собранные в один фокус, — жгутся».260 Это афористическое суждение можно, конечно, отнести и к «Запискам охотника». Каждый рассказ и очерк, вошедший в цикл, был и сам по себе далеко не безобидным и подвергался при первом появлении в «Современнике» придирчивой цензурой «обработке». Но, собранные в один фокус, они, безусловно, производили еще более сильное впечатление. Недаром И. А. Гончаров, возобновивший в конце 1858 г. в качестве цензора официальное ходатайство о втором отдельном издании цикла, стремился в первую очередь уменьшить подозрительность властей к «зажигающей» книге, как охарактеризовала ее в 1852 г. Е. П. Ростопчина в разговоре с П. Я. Чаадаевым: «В „Записках охотника“ нет преднамеренных желчных описаний отношений крестьян к помещикам: автор <…> более всего <…> рисует типические лица из разных классов народонаселения и имеет в виду поэтически верное воспроизведение характеров, местностей, пейзажей, без всяких натянутых стремлений выставить одни в дурном, другие в выгодном свете».261
Более чем десятилетняя, редкая по длительности и драматизму цензурная история «Записок охотника» по-своему выявила и подчеркнула общественно-литературное значение этой книги. Ее популярность в России и за рубежом приобрела столь широкие масштабы, что в 1864 г. Н. А. Милютин пригласил оказавшегося в Петербурге Тургенева на официальный обед в честь третьей годовщины освобождения крестьян и в своей речи пояснил причину, по которой среди тех, кто разрабатывал и осуществлял эту реформу практически, оказался нечиновный, давно оставивший царскую службу человек: «Мы имеем между нами Ивана Сергеевича Тургенева потому, что государь лично объявил мне, что чтению его „Записок охотника“ он обязан в сильной степени своей решимости отменить крепостное право».262
Приведенные выше материалы, показывающие истинное отношение Александра II к произведению, которое его отец считал предосудительным и вредным, опровергают эту легенду. Стремление прослыть «либеральным» было заметно в поведении наследника во время репрессии над автором «Записок охотника»: тем, кто хлопотал о его помиловании, он говорил одно, а в письме к Николаю, находившемуся за границей, писал из Петербурга 28 апреля 1852 г. то, что выражало его истинные взгляды: «Арестование Тургенева за напечатание в Москве статьи о Гоголе наделало здесь много шума, — я, как ты знаешь, до так называемых
Самодержавие оставалось верным себе и после смерти Тургенева. Участник похорон писателя князь Бебутов привез от тифлисской городской думы венок, на котором был укреплен обрывок цепи — в ознаменование роли «Записок охотника» в деле освобождения крестьян. О такой эмблеме говорил Э. Абу в речи на проводах тела русского писателя из Франции. В «Дневнике» братьев Гонкур сохранилось высказывание самого Тургенева о том, что слова о содействии цикла рассказов и очерков раскрепощению народа были бы лучшей надписью на его могиле. И вот один из почитателей автора «Записок охотника» попытался напомнить об этом. В конфиденциальном письме министра внутренних дел от 20 октября 1883 г. сообщалось, что упомянутый «Бебутов, которому было поручено возложить венок, заказал его с крайне тенденциозною эмблемою (разбитые цепи). Признавая крайне неудобным возложение венка с этою эмблемой, петербургский градоначальник распорядился снять с венка цепи, а князя Бебутова за его неуместный поступок выслать из столицы».264
