Критик отводил возможный упрек в том, что он излишне долго задержал внимание читателей на рассказах и очерках «и даже делал слишком большие выписки из сочинения, утратившего современный интерес». Напротив, заявил он, выписки эти очень малы и в статье содержится лишь половила того, что бы надо было сказать о таком произведении и по поводу его: ведь «следы недавнего былого еще так резки, что они чувствуются повсюду».292 Критический разбор сочинений Тургенева и особенно типов из «Записок охотника» цензурный чиновник А. Петров в письме к М. Похвисневу от 8 февраля 1870 г. назвал «тенденциозной картиной крепостного быта».293 Косвенно это был упрек и писателю, рассказы и очерки которого сохраняли свое идейно-эстетическое значение и были по-прежнему актуальны.
Чуткий к мнениям публики и критики художник воспринял эти и подобные им суждения, отклики как побудительный толчок к дальнейшей разработке тех замыслов, которые по разным причинам оставались долгое время неосуществленными. Продолжение повествования о главном персонаже рассказа «Чертопханов и Недопюскин», впервые напечатанного в феврале 1849 г., было начато более чем 20 лет спустя весьма примечательной фразой, похожей на ответную реплику автора в недавно возобновившемся диалоге с подобревшими к нему вновь соотечественниками: «Тем из моих читателей, которые еще не забыли фигуру Чертопханова в „Записках охотника“ (см. отрывок „Чертопханов и Недопюскин“), я намерен, если им угодно меня выслушать, рассказать его конец…»294 В письме к Стасюлевичу от 20 сентября 1872 г. он высказал пожелание, что не худо было бы перепечатать в качестве связующего звена между «Записками охотника» и новым текстом тот рассказ, которому он служит продолжением. Пожелание писателя было выполнено, как он и просил, от имени журнала, где, по его словам, самым лучшим образом «ввели в текст» нового рассказа предшествующий, перепечатанный мелким шрифтом «под строкой».295
«Конец Чертопханова», говорилось в отклике на него, уже одним своим заглавием возвращает нас в «далекое молодое прошлое» писателя, пожелавшего теперь продолжить «один из самых блестящих отрывков того периода авторской деятельности, между которым и нашими днями легла целая историческая эпоха, полная переворотов и преобразований».296 В другом отзыве отмечалось, что Тургеневу словно «еще раз хотелось бы по-прежнему произвести такое же могучее влияние, какое он производил… Ведь в свое время эти записки весьма нравились публике; может быть, понравятся и теперь; может быть, по ним публика узнает старого ее приятеля».297
Современники Тургенева высказывали разные мнения относительно того, что Анненков в письмах к нему называл прибавками и надстройками к «Запискам охотника», всячески отговаривая его от намерения продолжать работу над ними. Другие же, напротив, приветствовали возвращение писателя к лучшим преданиям своей ранней литературной деятельности, к тому роду повествований, которые составили славу его молодости и остались привлекательными для читателей навсегда. Заклинания Анненкова оставить «Записки охотника» в неприкосновенности и покое после того, как они обошли все части света, уподобление этой книги «памятнику, захватившему целую эпоху и выразившему целый народ в известную минуту»298 имели своим следствием то, что обещанные Тургеневым журналу «Неделя» «Русский немец и реформатор», «Землеед» так и остались в набросках или замыслах вместе с другими, предназначавшимися для цикла, по не разработанными автором сюжетами. Дело тут, разумеется, не в одной только «уступчивости», а прежде всего в том, что ничего принципиально нового к главной мысли всего произведения они бы уже, пожалуй, и не прибавили, хотя, несомненно, расширили бы и обогатили галерею типов.
По словам Белинского, «великие художники никогда не
«Оказывается, что „Живые мощи“ получили „большой преферанс“ — и в России, и здесь, — писал Тургенев 4 апреля 1874 г. из Парижа Анненкову, как бы оправдываясь перед ним в том, что все-таки не сдержал своего обещания оставить «Записки охотника» после «Конца Чертопханова» в полной неприкосновенности, — я от разных лиц получил хвалебные заявления — а от Ж. Занд даже нечто такое, что и повторить страшно: „Мы
