В этом рассказе, вызвавшем широкий резонанс, сравнимый с успехом «Хоря и Калиныча», писатель продолжил свои давние раздумья не о частном факте, весьма любопытном в нравственном и художественном отношениях, но обо всем народе — о душе России.
Окончательный состав «Записок охотника» определился в издании сочинений Тургенева 1874 г. Три новых рассказа, один из которых — «Стучит!» — был впервые напечатан в этом собрании, расширили цикл до 25 глав. Их общее количество и размещение стали с тех пор каноническими, хотя работа автора над текстом продолжалась и впредь. «С технической точки зрения, — говорил он в конце 1870-х годов И. Я. Павловскому, — мне слабее всего кажутся „Записки охотника“, за немногими исключениями. Я их недавно перечитывал, и несколько раз меня разбирала охота многое исправить и переменить. Но потом я рассудил, что лучше оставить».300
Эта книга включалась им во все собрания сочинений, но никогда не сливалась с другими произведениями и занимала среди них особое место, чаще всего — отдельный том. Вероятно, коммерческие соображения лиц, приобретавших у писателя право на издания его сочинений, явились причиной того, что с 1859 по 1879 г. «Записки охотника» не были ни разу выпущены самостоятельно по примеру первого и второго отдельных изданий. Покупать же их вместе с другими произведениями не каждому было по средствам. Об этом не раз говорилось в печати, особенно во время пребывания Тургенева в Москве и Петербурге в феврале-марте 1879 г., когда «вдруг и писатели, и другие наши умственные деятели, и вся масса публики точно открыли заново автора „Записок охотника“ и начали его чествовать и восхвалять».301
В приветственной речи, обращенной к нему на благотворительном вечере 4 марта, было сказано от лица московских студентов и всех молодых людей России: «Они видят в вас творца „Записок охотника“, одного из славного ряда тех, кто впервые проникся живым чувством к угнетенному народу, его горю и страданиям. Они видят в вас одного из тех, кто личным, а не книжным только обращением к народу наметил грядущим поколениям великую цель: обеспечить за народом полную свободу развития. Они видят в вас последний луч славных людей вашего поколения, которое идеалами своими подготовило идеалы будущего…»302
Что касается речи известного революционера-народника П. П. Викторова, произнесенной 18 февраля, то, по свидетельству В. Е. Ермилова из его воспоминаний «Я видел и слышал Тургенева!», она кончалась словами: «Не вам, Иван Сергеевич, написать новые „Записки охотника“, но за старые все молодое поколение искреннейше благодарит вас. перечитывая их с восхищением, как великое и благородное творение, полное любовью к великому народу-страдальцу».303
В Москве и затем в Петербурге Тургенев не только выступал с ответными речами, но и читал свои произведения, «выбирая для слушателей исключительно „Записки охотника“».304 Выбор определяла аудитория, отдававшая предпочтение тем рассказам, которые наиболее соответствовали представлениям демократически настроенной молодежи о главной мысли всей книги и о ее роли в борьбе с крепостничеством. Тургенев разделял такое настроение. Это подтверждается и характером рассказов, и той интерпретацией, какую получали они благодаря авторскому исполнению. Ведь писатель-чтец, по словам Белинского, неизбежно «дополняет сочинение и даже дает ему то, чего в нем нет, но что только желал автор в нем выразить» (2, 440).
Из 11 рассказов цикла, прочитанных Тургеневым перед разными слушателями с 1847 по 1881 г., чаще всего он избирал «Бурмистра», которому было отдано предпочтение и во время чествований в 1879 г. 4 марта его слушали в основном студенты и преподаватели Московского университета. «Должно быть, под влиянием предшествовавших сильных впечатлений чтение сначала было несколько неровное, торопливое, но не долго. Автор, когда дошел до места, где описывается приезд помещика к бурмистру, взошел в свою роль… и дальше нам показалось, что мы слушали живой разговор действующих лиц. Особенно живо вышел этот бурмистр — Софрон, в первый день свидания постоянно твердивший: „Отцы вы наши родные“. Когда читались слова Антипа-старика, жалующегося на бурмистра, слышался истинный плач в голосе чтеца — и невольно как-то сердце сжималось у нас и хотелось плакать… Кто может лучше передать нам написанное, как не сам автор, который писал с натуры, писал, не выдумывая, и искренне, всей душой любящий своих героев?» — говорилось в отчете об этом вечере.305
