Тайну такого впечатления, производимого этой книгой, он видел прежде всего в общности рассказов, в умении автора «в сжатых типических чертах представить нашу разнообразную массу крепостного народа, и притом так, что за изображением национального, русского, местного, видится человек вообще, отлитый в известные формы условиями жизни».338
Так подтвердилась надежда автора «Записок охотника», которой он поделился вскоре после появления их первого отдельного издания в письме к Анненкову от 14 сентября 1852 г.: «Я рад, что эта книга вышла; мне кажется, что она останется моей
«Записки охотника» еще при жизни автора узнала и признала безымянная Русь. К этим рассказам и очеркам можно полностью отнести то, что писал в 1847 г. Белинский о произведениях Гоголя: они «в короткое время получили на Руси народность. Их не читают только те, которые ничего не читают» (10, 249). Достоинство такого рода сочинений, как отозвался он в обозрении русской литературы за 1841 г. о баснях Крылова, «безусловно и не зависит ни от времени, ни от моды. Число читателей на Руси прогрессивно умножается и будет умножаться год от году, в бесконечность» (5, 542).
Наблюдательность и здравый смысл баснописца позволяли ему, по словам Тургенева из его рецензии на третье издание в Англии книги В. Р. Рольстона «Крылов и его басни», проникать в самый корень вещей, благодаря чему его гениальные творения «всецело вошли в народную жизнь, то есть возвратились к своему первоисточнику. В наши дни литературное честолюбие не может желать более высокой награды, хотя это лишь слабое отражение прошлого величия эпической поэзии — великой именно потому, что она безлична».340
Редактор «народного журнала» перепечатал «Бежин луг» со ссылкой на автора: «Статью эту мы заимствуем из сочинений нашего даровитого писателя И. С. Тургенева, с его позволения, как образцовую по своему поэтическому описательному характеру; кроме того, она заключает в себе так много случаев суеверия и предрассудков, которыми, к сожалению, с самых юных лет омрачаются понятия наших простолюдинов, что мы считаем необходимым обратить на них особенное внимание наставников сельских школ».341
Неоднократные заявления Тургенева о том, что он не писал для народа, диктовались трудностью этой задачи, а вовсе не безразличием к ней. Но, как подметил Белинский, «у народа есть какое-то чутье, столь верное, что он никогда не обманывается ни в своих любимцах, ни в предметах своего равнодушия» (1, 343) и всегда умеет отличить «поэзию жизни» от «поэзии кабинета» (9, 282), благодаря чему одни произведения читают и ценят лишь записные литераторы, люди книжные, тогда как другие знает и помнит весь народ.
Автор «Записок охотника», по словам Н. В. Шелгунова, «умел заглядывать в русскую душу и говорить для нее понятным языком». Вот почему, если бы русский крестьянин мог читать эти рассказы и очерки, «Тургенев бы сделался любимцем народа».342 Во всяком случае, наиболее доступные читателям самых разных возрастов и состояний массовые перепечатки отрывков из этой книги сделали ее известной каждому грамотному человеку.
Особенно отрадно Тургеневу было видеть, как он писал 29 октября 1880 г. И. Т. Полякову, что его «деятельность заслужила сочувствие в той среде нашего народа, которая всегда стояла близко»343 к его сердцу. 8 марта 1874 г. в письме к секретарю комитета грамотности при Московском обществе сельского хозяйства В. С. Кашину он «с великой охотой» дал согласие на перепечатку своих рассказов и очерков в изданиях для народа и разрешил делать сокращения.344
В том же году ему довелось услышать от незнакомого читателя о всеобщем интересе к его «Запискам охотника». Писатель назвал свой разговор с двумя случайно встретившимися людьми приключением, но воспроизвел его «с радостной улыбкой», как это запомнила одна из самых достоверных мемуаристок Н. А. Островская: «По дороге из деревни в Москву, на одной маленькой станции, вышел я на платформу. Вдруг подходят ко мне двое молодых людей; по костюму и по манерам вроде мещан ли, мастеровых ли, „Позвольте узнать, — спрашивает один из них, вы будете Иван Сергеевич Тургенев?“ — „Я“. — „Тот самый, что написал „Записки охотника“? — „Тот самый…“ Они оба сняли шапки и поклонились мне в пояс. „Кланяемся вам, — сказал все тот же, — в знак уважения и благодарности от лица русского народа“. Другой только молча еще поклонился. Тут позвонили. Мне бы догадаться сесть с ними в третий класс, а я до того растерялся, что не нашелся даже, что им ответить. На следующих станциях я их искал, но они пропали. Так я и не знаю, кто они такие были…»345
