Способность Тургенева относиться к народу с трогательной нежностью всегда находила глубокий отзвук в душе Л. Н. Толстого, умевшего, как никто другой из русских классиков XIX в., писать о народе и для народа. В статье «Что такое искусство?» он назвал «Записки охотника» «народными рассказами Тургенева»,346 имея в виду, очевидно, не только их тематику, но и судьбу. Это подтверждается включением «Бирюка» в набросок тем для «Новой азбуки» и «Русских книг для чтения», а также текста «Живых мощей» с небольшими сокращениями в «Круг чтения», наконец, многими высказываниями начиная с дневниковых записей, сделанных 27 июля и 26 октября 1853 г.
От первого знакомства с тургеневским циклом рассказов и очерков и до конца своей жизни Толстой неизменно высоко оценивал это произведение, что вполне соответствовало той объективной роли, какую оно продолжало играть в литературно-общественном сознании России от эпохи Белинского до эпохи Горького. Главную заслугу Горького Толстой видел в том, что «он стал в натуральную величину писать мир заброшенных оборванцев, босяков, о котором прежде почти не говорили. Он в этом отношении сделал то же, что в свое время сделали Тургенев, Григорович по отношению мира крестьянского…»347
В беседе с Тургеневым, состоявшейся десять лет спустя после появления «Хоря и Калиныча», Толстой говорил, что каждый настоящий художник должен создавать и свои формы, что если содержание художественных произведений может быть бесконечно разнообразным, то не менее разнообразной может быть и их форма. Оба они, в редком согласии друг с другом, припоминали все лучшее в русской литературе, и оказалось, что в этих произведениях форма совершенно оригинальная. «Не говоря уже о Пушкине, возьмем „Мертвые души“ Гоголя. Что это? Ни роман ни повесть. Нечто совершенно оригинальное. Потом „Записки охотника“ — лучшее, что Тургенев написал. Достоевского „Мертвый дом“, потом, грешный человек, — „Детство“, „Былое и думы“ Герцена, „Герой нашего времени“…».348 В том же историко-литературном контексте рассматривал Толстой цикл рассказов и очерков в 1894 г., возвратившись к своей и тургеневской мысли о том, что «это все были новые формы».349
Идейно-художественное своеобразие книги, рожденной любовью к людям, желанием помочь им избавиться от любых видов рабства, определялось прежде всего тем, что Толстой называл главным в любом произведении искусства — душою автора, его нравственной точкой зрения на изображаемый им предмет. «Настоящее лучшее его произведение, — говорил он о Тургеневе в 1885 г., — „Записки охотника“. Тут есть прямая цель».350
К этим рассказам и очеркам можно по праву отнести то, что автор писал в самый разгар работы над ними П. Виардо о времени сильных и здоровых гениев прошлого, которым принадлежат произведения, сделанные не по правилам, но полные мощи и силы. «У меня, — делился он с нею 30 декабря 1847 г., — нет времени заниматься стилем; даже нет к тому и желания. Я хочу только сказать вам то, что думаю».351
Таким же страстным желанием поделиться со всеми, кто его прочтет, своим пониманием России и русских были вызваны к жизни и «Записки охотника». Между отдельными рассказами и очерками есть глубокая, внутренняя связь, обеспечившая единство и целостность того, что Тургенев неизменно называл великим делом просвещения родного народа и приобщения его к общечеловеческим идеалам. Он разделял мнение своего идейного наставника и вдохновителя — Белинского о том, что в допетровский период «целый цикл жизни отжила наша Русь и, возрожденная, преображенная Петром Великим, начала новый цикл жизни» (6, 457).
С художественным постижением этого нового периода и связан тургеневский цикл рассказов и очерков. Неизбежность изменений в литературе вместе с ходом времени вынуждены были признать даже некоторые из тех, кто в XIX в. оставался приверженцем «осьмнадцатого», противясь всему непривычному. «Знаю, — писал, например, М. А. Дмитриев, — что ни в карамзинское время, ни в первые десятилетия нынешнего столетия не было и не могло быть таких произведений»,352 как «Записки охотника».
Эстетическое и, в частности, жанровое своеобразие этой книги обусловлено еще и тем, что история русской литературы со времени Пушкина не только представляет много примеров всякого рода творческих отступлений от общепринятой тогда «европейской формы, но не дает даже ни одного примера противного. Начиная от „Мертвых душ“ Гоголя и до „Мертвого дома“ Достоевского, в новом периоде русской литературы нет ни одного художественного прозаического произведения, немного выходящего из посредственности, которое бы вполне укладывалось в форму романа, поэмы или повести».353
Это утверждение Л. Н. Толстого, высказанное им в статье «Несколько слов по поводу книги „Война и мир“», прямо относилось и к «Запискам охотника» — книге, также представляющей собою «то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось».354
