Я стал сердиться. Идти пешком было далеко. Даже очень. И подумал: «Раз он такой упрямый, пришлю к нему Диню, он его быстро убедит, другими методами».
В глубине дома послышался шум, мужик нервно оглянулся. Из комнаты выбрела девушка-инвалид. Она шла с трудом, свесив голову на бок, правую руку держала перед собой, согнутую в ладони, как это делают калеки.
– Папа, – проговорила она дрожащим голосом, – кто там?..
Мне сразу стало стыдно за людоедские намерения. Живя с волками, сам невольно становишься хищником.
– Иди в дом, Сонечка, – деланно сердито прикрикнул на девушку мужик. Обернулся ко мне: – Все, сказал – занят я!
Я кивнул, отступил назад, чтобы он мог закрыть дверь…
– Ну чего? – спросил Диня, когда я вернулся. Старый сидел в доме возле печки и снова о чем-то убивался, громко всхлипывая.
– Сломана машина, – сказал я.
– Облом, – Диня вздохнул. – Значит, пешком пойдем. Других вариантов нет. Я тут Старого порасспросил, больше тут нет никого.
– Когда?
– Да прямо сейчас и пойдем. Синяк обсохнет – и двинем. Чтоб я еще Старого когда-нибудь послушался. Ну, его нахер! В такие ебеня нас привез – деревня Кукуево ближе…
Старый порывался купить у бабки самогон про запас. Но Диня ему не позволил. Дело снова дошло до мордобоя. На этот раз я Дине подсобил, и мы, скрутив Старому руки веревками и отняв пистолет, погнали его пинками вон из любимой деревни, где он «душой отдыхал».
За последующие несколько часов он перебрал все матерные выражения, какие знал. И сулил нам такие страшные муки перед смертью, что более чувствительные натуры наверняка пришли бы в ужас. А мы только смеялись. Язык у Старого был препоганейший. Но угроз мы совсем не испугались. У нас были другие заботы. На обувь налипла осенняя грязь, и я стал ощущать ботинки двумя гирями. Причем, отодрать тяжелые комья не представлялось возможным. Онемели ноги, а за ними и спина. И шел я уже просто по инерции. А затем мы и вовсе осознали, что идем в кромешной темноте, не разбирая – куда. Можно было бы развести костер – погреться и отдохнуть, дождаться рассвета. Но кругом было поле, и мелкий сырой кустарник, почти неразличимый в густом мраке.
– Все, – сказал я, – больше не могу…
– Я тоже! – прохрипел Старый. Голос у него сел от подступающей простуды (странно было бы, если бы после купания в Волге он не заболел) и многочасового возмущенного ора. А может, боженька отнял у него способность говорить – за сквернословие. Он же взывал к нему, не переставая, несколько дней, вот Господь и обратил свой взор на грешника – и немедленно решил наказать. Я бы на его месте так и поступил.
Мы легли в траву. Я свернулся калачиком, стараясь хоть как-то собрать остатки тепла в теле, не дать ему улетучиться.
– Я в одном фильме видел, – зачем-то сказал я, – полярники раздевались до гола, и грелись друг о друга.
– Так и знал, Моджахед, что у тебя нездоровые наклонности, – откликнулся Диня. – Не дождешься.
– Хуевая идея, – согласился Старый. – Сейчас бы самогона. Чтобы согреться. Говорил, надо было взять…
Не знаю, каким образом, но мне удалось заснуть. Я даже видел сон. Мне снилось, что я голый полярник – умираю один посреди ледяной пустыни.
Когда на рассвете я проснулся, то сразу понял – ночевать здесь было очень плохой идеей. Во сне я так застудил шею, что следующую неделю мог ходить, только склонив голову на бок – как та девочка-инвалид, которую я пожалел. Но даже, вскрикивая от боли при каждом повороте головы, ощущая холод, какой я никогда прежде не чувствовал, я ни разу не пожалел, что не сказал Дине правду. Он бы ни за что не пошел пешком, зная, что неподалеку есть исправная машина, которую можно экспроприировать у селян – и с комфортом добраться на ней до города.
– Похоже, мы вчера в темноте заблудились, – констатировал я, оглядываясь кругом. – Дороги-то нет.
– Суки, руки развяжите, – попросил Старый. – Я… я их совсем не чувствую. Вид у него был ужасный – опухший, небритый, с огромными мешками под глазами, он напоминал бомжа. Впрочем, мы все смотрелись, как герои пьесы Горького «На дне».
– А ты вести себя нормально будешь? – спросил Диня.
– Угу, обещаю… – взмолился Старый. – Погорячился, пацаны.
– Ладно, – Диня достал нож, щелкнул им – выскочило лезвие. – Или, может, не резать веревку? – сказал он задумчиво. – Вдруг пригодится. Ну, там, повеситься, или еще чего?
– Бля, режь давай! – вскричал Старый.
Когда путы спали, он, постанывая от боли, принялся разминать затекшие конечности. Получалось это у него крайне неловко. Ладони, честно говоря, выглядели страшновато, приобрели даже не синий, как давеча, а фиолетовый оттенок. Но постепенно скрюченные пальцы стали подрагивать, а потом и сжиматься – разжиматься.
– Ствол пока не получишь! – отрезал Диня, и пошутил: – После того, что ты вчера наговорил, я тебя боюсь.
– Да ладно тебе…
– Все, я сказал, не ной.
В конце концов, мы кое-как отыскали размокшую колею, определили направление – и двинулись дальше. Через несколько часов выбрались на асфальтированное шоссе.
– Слава тебе Господи! – выкрикнул Старый. – Я уже думал, мы тут сдохнем.
