Стащив дрова с чужой поленницы (нехорошо, конечно, но где еще их взять), я вернулся в дом, и со второй попытки разжег печку. Дым сразу повалил в дом. Но затем я догадался выдвинуть чугунную заслонку из каменной кладки, и тяга сразу переменилась – густые клубы поволокло наверх. В двух комнатах маленького домика почти сразу стало тепло. Сидя у печки, я зажег свечу, она обнаружилась на тумбочке (ночью, в темноте, обнаружить ее не представлялось возможным) и стал читать старые газеты – целая стопка лежала рядом, видимо, для растопки…
В ближайшие три недели мы перечитали с Диней все газеты, а еще литературные журналы, обнаруженные в коробке под кроватью. Как и в квартире Даши когда-то, эти толстые журналы стали для меня приятным сюрпризом. Как заправские книгочеи, мы с Диней обменивались понравившимися текстами, обсуждали их достоинства и недостатки. Но почти никогда не соглашались друг с другом. Его привлекал, в основном, увлекательный сюжет. Меня – изысканная стилистика. Поэтому Дине очень понравился производственный роман о заводских буднях. А я прочел удивительный, насыщенный тонкими речевыми оборотами, текст какого-то молодого автора. Запомнилось, что в нем природа выведена поэтично – он описывал ее глаголами. И я, стоя под проливным дождем, возле Волги, думал, что река она стремится слиться с небом, стать его частью, но не может. В этот период мы с Диней еще больше сблизились – странное дело, нас объединила литература.
Что касается Старого, то он буквально за несколько дней превратился в невменяемое существо и полностью утратил человеческий облик. Мы наблюдали неоднократно, как он с лицом почти сизым выползал из дома, таращил на нас налитые кровью глаза, цедил самогон, и только, приняв дозу, приходил в себя – начинал не мычать, а говорить.
– Пистолет оставь, – попросил Диня в один из дней, недели через полторы нашего пребывания на природе.
Но Старый, не слушая его, сунул ствол в карман и убрел за дом, пошатываясь.
– Как же он заколебал, – сказал Диня, – надо отсюда уезжать, а то к нему скоро белочка придет.
От бабкиного дома минут через пятнадцать послышался громкий ор, затем грянул выстрел. Мы побросали журналы и кинулись туда.
По откосу, к реке, поскальзываясь на липкой грязи, бежали два мужика в темных рыбацких куртках и сапогах. Старый стоял, привалившись к забору, и целился им в спины.
– Не стрелять! – заорал Диня.
– Они… меня… на хуй посылать! – ревел обезумевшим зверем Старый.
– Уймись, они думали ты местный синяк, – попытался вразумить его Диня.
Куда там. Старый с силой оттолкнул его и направил пистолет на меня. В глазах я прочитал страшное – что он меня не узнает. И попытался его вразумить. Говорил медленно.
– Ну, ты чего?! Успокойся. Это же я, Моджахед. Пистолет убери. Я боюсь, вообще-то.
Пару секунд он стоял, молча, явно не понимая, кто к нему обращается. Потом выдавил: «А-а!», развернулся и побежал за мужиками. Мы кинулись следом. Честно говоря, спешили не сильно.
– Ну его, на хуй, – пробормотал Диня, – ты же видишь, он невменяемый.
Мужики запрыгнули в лодку, причаленную на речушке, и быстро работая веслами, пошли по воде к Волге. Старый бегал по берегу и орал во всю глотку:
– Назад, назад я сказал, суки. Последнее предупреждение. – Он хотел было вскинуть пистолет, но тут на него налетел Диня. Они рухнули в траву и принялись кататься и мутузить друг друга. – Моджахед, помоги! – крикнул Диня, тут же получил мощный удар в подбородок, опрокинулся на спину и замер.
Старый был больше, тяжелее его, он встал на четвереньки, затем пополз по траве, поднялся на ноги и побежал вдоль речушки – за уходившей лодкой.
Я попытался привести Диню в чувство, потряс за воротник, но он только мотал головой, не открывая глаз, как будто даже в отключке продолжал драться.
Лодка добралась до Волги и стала отплывать все дальше и дальше. Старый стоял над обрывом, выделяясь темным силуэтом на фоне медленно теряющего цвет в сумерках неба. Поднял руку с пистолетом. Бах, бах, бах, бах! В тишине выстрелы прозвучали, как гром, раскатились по округе эхом. И снова над крошечной полузаброшенной деревней и Волгой схлопнулась покойная тишина…
Лодку на следующий день прибило к берегу Волги. Старый с виноватым видом ходил смотреть, как обстоит дело. Дело нужно было уладить. Видимо, ему пришлось спускаться с обрыва. Вернулся он весь грязный с ног до головы, сказал угрюмо, что все в порядке. Потом я краем уха слышал, как он обсуждал на крыльце с Диней, куда делись тела. Тот уверял, что мужики, видимо, попадали в воду и уплыли, потому что в лодке их не оказалось.
С мрачным видом Старый нацедил полный стакан самогона – раздобыл посуду у бабки Варвары – и выпил, даже не поморщившись, как воду… Уже через десять минут он улыбался.
– Да не ссыте, пацаны, прорвемся. И не такое было.
Через час его радужное настроение сменилось мрачнейшей депрессией, он стал злой, метался по участку и рвал на себе рубаху.
