– Сука я! – Рычал Старый. – Что ж я наделал-то, бля?! Опять я, опять! Уйду, нахуй, в монастырь! К богу, нахуй, пора мне. Душа болит! – Он снова скреб грудь ногтями – видимо, душа на самом деле болела.
– А вот и белочка, – констатировал Диня. – Недолго ждали. Почему мне, человеку с высшим юридическим образованием, приходится работать с такими пидарасами?
– А у тебя есть высшее юридическое образование? – удивился я.
– Угу, – кивнул Диня, – заочник я… Короче, недорого обошлось. Меня Дато собирался в прокуратуру пихнуть, но ничего не вышло. Я им не подошел. Сказали, рожей не вышел. А корочки остались…
В России говорят: лучше согрешить и покаяться, чем не согрешить – и потом каяться. Любого иностранца эта непростая рассейская мудрость поставит в тупик. Выходит, грешить лучше, чем не грешить? Да и каяться из-за того, что не согрешил – это как-то странно. Желание покаяться нисходит к тем, кого взрастила земля русская, исключительно по пьяни, или когда случилось что-то по-настоящему нехорошее – например, в тюрьму сел, ну или когда груз грехов настолько тяжек, что больше невмоготу. Еще в России говорят: у пьяных душа раскрывается. Душа раскрывается, и осознание содеянного сваливается прямиком на дурную голову, мутит ее.
Тогда я видел пьяное покаяние впервые. Старый страдал тяжко – орал, метался, временами даже выл.
– Вот как с ним быть?! – переживал Диня. – Нет, можно, конечно, без него отчалить. Но неправильно это… Слышишь, Старый, – кричал он, – может, ты уймешься? Уезжать отсюда надо. – И повторял это раз за разом, медленно, без нажима, как будто общался с неразумным ребенком.
После очередного такого обращения Старый, нам показалось, пришел на время в ум. Встрепенулся, замер, забормотал, крестясь: «Да-да, точно, ехать надо, срочно ехать». И вломился в избу, стал набивать сумку продуктами. Пока собирался, хлопнул еще стакан. Налил, сволочь, до краев… Затем вывалился наружу и, словно забыв о нас, шатаясь, пошел вокруг дома. Сумку выронил. Толкнул калитку. И скрылся за забором.
– Просто пиздец! – констатировал Диня. – Пошли, посмотрим, куда он. А то еще натворит дел. Хотя уже по хрену. Мне по хрену. Дальше некуда.
Старый, несколько раз упав по дороге, добрел до Волги. И поспешил вдоль нее – туда, где песчаный обрыв был ниже, и можно было спуститься. Спрыгнул вниз, как парашютист в открытый люк. Но не разбился. Когда мы подошли, он тащил лодку из кустов. Весло в ней было всего одно. Но Старого это не остановило. Он периодически вглядывался в небо, словно ждал, что оттуда его окликнет боженька, и рыдал, издавая временами рев, размазывая слезы по грязному лицу. Выглядел он при этом абсолютным безумцем. И мне, честно говоря, было страшновато – а вдруг разум к нему не вернется. Да и пистолет под курткой он периодически щупал – видимо, боялся потерять.
– Старый, – крикнул я, – ты куда?
– Да пусть плывет, хер с ним, – Диня махнул рукой.
Старый оттолкнул лодку, хотел запрыгнуть в нее, но вместо этого неуклюже шлепнулся, ударившись с громким стуком о задний борт, так что она приподняла нос и с плеском упала на воду. Старый охнул, перевернулся, сел, подобрал под себя ноги и принялся грести. Проплыл он метров пять, после чего лодка, быстро набрав воду, пошла на дно. Старый сам пробил днище, но забыл об этом. Он побарахтался пару минут в воде. Мы наблюдали: выплывет – не выплывет. Лезть в студеную воду очень не хотелось. Ее низкая температура подействовала на Старого отрезвляюще. И он все-таки выбрался на берег. Старый трясся всем телом и кутался непослушными руками синеватого оттенка в насквозь промокшую одежду. С него текло.
Диня засмеялся.
– Ну, чего, наплавался, юнга?! Гут, юнга. Пойдем, тебя сушить будем.
Старый послушно побрел за нами, продолжая тихо повторять что-то о раскаянии и покаянии. По дороге мы обсуждали, как будем выбираться отсюда. Диня согласился со мной, что лучше всего договориться с хозяином жигулей – заплатить ему, чтобы довез до Иваново. При этом мы ни разу его не видели. Он, словно, заперся у себя в доме – и никуда не выходил…
Я решил переговоры с затворником взять на себя.
На стук не сразу открыл невзрачный мужичок в ватнике, на лице выделялись седеющая борода и большие очки в роговой оправе. Одна из дужек была перевязана синей изоляционной лентой. Мужик стоял на пороге и молчал, глядя на меня угрюмо – с подозрением.
– Добрый день, – сказал я, – мы тут с друзьями приехали отдохнуть, рыбу поудить. Вот собираемся уезжать. А у вас машина…
– Ну и что? – перебил он меня. – И что, что машина?!
– Если бы вы нас подвезли, мы бы хорошо заплатили.
– Машина моя, – сказал он невпопад.
– Ваша, конечно, ваша, – заверил я его.
– И я на ней никого не вожу. – Он почему-то сразу настроился враждебно. Наверное, к такой агрессии в отношении чужаков был повод.
На всякий случай я повторил:
– Мы хорошо заплатим. Очень хорошо.
– Пешком идите, – ответил он сварливо. – И неча больше разговаривать. Занят я.
