К тому времени, мои родители с младшим братом уже уехали из страны, так что за них я мог не волноваться. Это было время, когда открылись границы, многие ученые получили выгодные предложения от университетов за рубежом, и смогли выехать из страны за их счет. После отъезда родителей, в большом городе я остался один, не отягощенный родственниками, через которых меня можно было бы разыскать. Юность беспечна, поэтому я решил на бандитский «счетчик» вообще никак не реагировать, сделать вид, что этого звонка не было, забыть о нем.
Я приехал в грязную захламленную квартиру, где не так давно умер ее прежний обитатель, затворник и тихий пьяница. Там мне стало настолько неуютно, что я сразу же вспомнил о «черной Кате» и позвонил ей. Мы встретились, погуляли по Москве, сходили в театр. И она пригласила меня в гости. Оказалось, Катя живет в одной из сталинских высоток, в четырехкомнатной квартире. Я – дитя спальных районов Москвы. Мне всегда казалось, что в этих домах обитают только самые влиятельные граждане. В принципе, мои представления были недалеки от истины. Сейчас обедневшая старая интеллигенция совсем покинула сталинские высотки, перебралась в коробки на окраинах. Высотки им теперь не по чину – не по денежному статусу. Здесь обитает большой капитал. Печальная участь достойнейших граждан страны, где все понятия искажены.
Мама у Кати давно ушла из семьи. Так представила ситуацию сама Катя. Подозреваю, папа ее просто выгнал. Он отличался характером нордическим, долгие годы проработал за границей в Индии, по повадкам в нем угадывался бывший военный. Сейчас я думаю, он был офицером госбезопасности, из тех, что засылают в иностранные посольства в качестве наблюдателей. Отчего-то Катя сразу же решила представить меня папе. Он цепким взглядом оглядел меня сверху донизу, предложил нам пройти к нему в кабинет.
В советское время книги было принято не только читать, но и коллекционировать. Если многочисленные тома не украшали стены вашей квартиры, вас автоматически можно было причислить к пролетарскому быдлу. Трехметровые потолки были забиты собраниями сочинений. На свободных стенах висели картины, в основном – пейзажи. На самом большом полотне в тяжелой раме художник-маринист изобразил волнующееся море. Посреди комнаты стоял широкий стол, на нем лежали бумаги и стояла чернильница с пером. Катин отец открыл аккуратный шкафчик – мини-бар.
– Коньяк, водку, бренди? – спросил он.
– Коньяк, – я немного смущался. Не привык к такой обходительности.
– Катюша не пьет, – сказал папа строго, глянув на дочь. Я понял, что она в этом смысле утратила его доверие. «Видимо, перебрала где-то – и заявилась домой в непотребном виде», – подумал я.
Он налил дорогой коньяк в большие фужеры. Стал водить над своим носом, нащупывая аромат. Я по привычке дворового пацана выпил свой залпом, как пили «Слынчев Бряг», и поставил на стол. Заметил, что Катин папаша все еще ловит ноздрями коньячный дух. Получилось некрасиво…
– Где вы познакомились? – спросил он, подливая мне новую порцию коньяка.
– На кладбище, – ответил я, подражая его манере принюхиваться к напитку.
Он воззрился на меня с немалым удивлением.
– То есть на поминках, – исправился я. – Наш общий знакомый того… в смысле, умер… ну и мы… в общем, понравились друг другу, – я с трудом закончил фразу, чувствуя себя полным кретином.
Он поморщился.
– Учитесь?
– В Университете. На третьем курсе.
– Это хорошо… хорошо… Еще коньячку?
– Можно.
Катя почему-то все время молчала. Я решил, что отец ее подавляет. Так и было на самом деле.
– Ну, идите, – повелительным жестом он, наконец, отпустил нас. И я ощутил облегчение.
Мы прошли в Катину комнату, отделанную в индийском стиле. Она выросла в этой стране – и потому впитала ее дух. Приехав в Россию, Катя отчаянно скучала по Индии, мечтала туда вернуться. Но командировка отца закончилась, и новой не планировалось. У нее были небольшие шансы поехать снова в Индию в ближайшее время. Только намного позже, по турпутевке. Что она и сделала, одной из первых рванув на Гоа. И там оставшись. Подозреваю, выехала по туристической визе.
Мы не общались многие годы. Я встретил ее не так давно в Мумбае. И поначалу даже не узнал – настоящая индианка, в национальной одежде, с точкой во лбу, означающей, по-моему, счастливое замужество. Замуж она вышла тоже за индуса, весьма состоятельного – он работал в киноиндустрии. Она раздалась, располнела, но странным образом похорошела. Пахла пряностями. Я предложил зайти куда-нибудь выпить. Она засмеялась и решительно отказалась, словно я сморозил нечто непристойное. Так мы и разошлись в разные стороны.
Катя показалась мне с самого начала очень странной девушкой. Слишком увлеченной индийской философией и культурой. Она танцевала индийские танцы, пела тонким голосом песни и практиковала, как выяснилось, тантрический секс. Еще у нее было уникальное качество – говорить все, что на уме, сразу, без обиняков. Наверное, так принято в индийской культуре.
