– Лэйни Сазерс… – бормочу я, отводя взгляд от застывшего на телевизоре стоп-кадра и начиная быстро просматривать материалы на экране компьютера, чтобы найти ее досье. Сама не пойму, почему я не подумала о ней раньше. Ведь Лэйни была не только элитной девушкой по вызову на Манхэттене, но еще и метила в актрисы. Когда я работала в полиции Нью-Йорка, мы арестовали ее после того, как несколько клиентов сдали ее, но она отказалась сделать то же самое, чтобы спасти себя. Мы были уже совсем близки к тому, чтобы завербовать ее, однако ничего из этого так и не вышло. Лэйни Сазерс была убита в своей собственной квартире, когда ее выпустили под залог, и мы так и не нашли того, кто это сделал. Я резко выдыхаю. Убили Лэйни буквально через неделю после того, как тот мужик напал на меня. Похоже, все довольно ясно. Она погибла, потому что мне удалось остаться в живых.
Открываю на своем компьютере IMDb [20] и набираю в поисковой строке «Отведи меня в церковь», чтобы найти администраторов фильма и агентов по кастингу. Сравниваю перечень на экране со списком гостей сегодняшнего мероприятия и, естественно, получаю колоссальный ноль. Тут мне приходит в голову еще одна мысль, и я возобновляю поиск, пытаясь выяснить, кто финансировал этот фильм, но безуспешно. Озадачиваю этим Тик-Така. В первую очередь меня интересуют три имени: Мендес, Романо или Почер. И, поколебавшись над своим секретом, я осмеливаюсь поручить Джеффу поискать какие-либо их связи с Лэйни. Девушкой по вызову, чью жизнь, что вполне вероятно, отняли вместо моей. Я в долгу перед ней. И просто обязана сделать все, чтобы ее убийцы получили по заслугам.
До отъезда на мероприятие так и не нахожу ответа касательно инвесторов фильма. Тик-Таку удалось лишь выяснить, что фактически финансировала его некая китайская структура, чисто для ширмы представленная какой-то американской фирмой-однодневкой – он не стал мне особо ничего объяснять, потребовав на какое-то время отцепиться от него и не дергать. Поэтому обещаю не дергать его, после чего звоню ему еще несколько раз с новыми вопросами. Лукас, со своей стороны, звонит мне аж четыре раза, чтобы убедиться, что я уже одеваюсь и явлюсь на прием вовремя. Так что я одеваюсь и являюсь на прием вовремя.
Ровно в семь я въезжаю на своей до смешного неуместной при данных обстоятельствах прокатной тачке в ворота владений миллиардера Уэйда Монтгомери (общая площадь помещений – сто тысяч квадратных футов, а территории – шестьдесят два акра, если что). Ярко освещенная подъездная дорожка ведет меня к частной парковке. Сам дом сияет величественным великолепием, и служители направляют меня к парковочному месту среди доброй полусотни машин. Вот вам и причина, по которой люди здесь, в Ист-Хэмптоне, даже и глазом не моргнули, когда моя семья, пока я росла, обзавелась сразу двумя домами, оба из которых мы часто посещали, причем всего в нескольких милях друг от друга. Мы выглядим как полные нищеброды по сравнению с Монтгомери – с его дорожками для боулинга, бассейном, теннисными кортами и полноразмерным кинотеатром. У этого человека есть даже небольшая электростанция на территории, чтобы питать все это хозяйство.
Служитель жестом приглашает меня поставить машину между «Порше» и «Ягуаром», и я смеюсь, думая о том, как ужаснутся оба владельца этих автомобилей, обнаружив подобное соседство. Увидеть бы их рожи при этом! Заглушив мотор, слышу стук в боковое стекло и, подняв глаза, вижу стоящего за ним Лукаса. Отпираю свою дверцу, и он распахивает ее для меня.
– Миледи, – произносит он, весьма элегантный в своем смокинге, отвешивая мне куртуазный поклон. – Разрешите?
И протягивает мне руку.
– Какой же ты чудак, – говорю я, принимая его ладонь и позволяя ему помочь мне выбраться из машины.
– Кто-нибудь еще использует слово «чудак»? – интересуется Лукас.
– Эта личность прямо перед тобой, – отвечаю я.
– Да уж, именно что личность, – соглашается он, распахивая мое свободное пальто, чтобы окинуть меня беглым взглядом, и при виде моего итальянского красного платья глаза у него загораются. – Потрясающе!
– Еще бы не потрясающе, – говорю я, причем не только потому, что это платье принадлежало моей матери, – платье и вправду отпадное: с открытыми плечами, свободными ниспадающими рукавами и эффектным разрезом сбоку.
– Это ты потрясающая, – говорит Лукас. – И платье тоже красивое. Ты напоминаешь мне свою мать.
Я не очень-то хорошо воспринимаю комплименты, но этот всегда заставляет мое сердце трепетать, ослабляя мою защиту, пусть даже всего на миг.
– Спасибо, Лукас, – говорю я. – Она была особенным человеком.
– Это да. Ее поклонники и родня просто обожали ее. – Он берет меня под руку, увлекая за собой. – Не скучаете по подобным нарядам, агент Лав?
– Люблю наряжаться, – признаю я. – Но только не с политическими целями.
– Политика заставляет мир вертеться.
– А я думала, это шоколад…
– Шоколад – это то, что позволяет нам смириться с политикой, когда мы не занимаемся сексом.
– Фу, как грубо, – упрекаю я, поднимаясь по лестнице высотой в милю.
– И тебе это нравится.
