Старая гувернантка и девочка ушли подальше ото всех и остановились у самой воды. Здесь они были совсем одни, только иногда до них доносился тонкий голосок Бюлента, объявлявший счет. Было жарко. Нихаль мутило, они нашли дерево и сели рядышком в скудной тени, которую отбрасывали редкие ветви дерева. Вот уже год Нихаль скрывала свои чувства, проявлять стойкость и дальше было свыше ее сил, да она и необходимости в этом не видела. Сегодня утром все ее переживания вырвались наружу, и, заговорив сначала об отце, уже через одну секунду она переключилась на Бихтер и излила старой деве все тайные печали своего сердца, слезы сироты, вот уже год как оставшейся без отца. Этот жаркий августовский день, принося с полей раскаленный воздух, оглушал и пьянил ее. Ее глаза, губы, легкие горели. Сбивая хлыстом Бюлента травинки, Нихаль время от времени смотрела на горы, которые, казалось, полыхали вдали белым пламенем, дрожали и таяли в дымке, и все говорила, говорила, рассказывая все свои беды одну за одной, и вдруг выдала самое важное:
– Ох, и я так думала. Знала ли я? В ней было что-то, что меня подкупало. Я думала: я ее люблю, я буду с ней счастлива, мы будем вместе веселиться в этом доме еще больше, чем прежде. А теперь! Теперь я понимаю, это невозможно, у меня нет сил жить вместе с ней. Иногда, поверите ли, мадемуазель, иногда я ненавижу свою мать. Словно бы почему она должна была умереть? Если бы она не умерла, эта бы не пришла, не так ли? Не знаю, чего я ждала, когда была маленькой? В душе у меня всегда было странное чувство, неясная надежда, что мама оживет и придет. Сейчас я говорю себе: «Ох, теперь эта пришла, для мамы места не осталось…» Тогда эта женщина в моих глазах становится вором, вором, укравшим место моей матери. А между тем я ведь уже не ребенок, не так ли, мадемуазель. Вы все время твердите мне: «Ты уже не ребенок, ты стала взрослой девушкой». Я должна это понять, да, должна понять: тот, кто умер, уже не вернется, нельзя от него чего-то ждать. Ах, если бы вы знали, как это горько. Значит теперь, я навсегда, навсегда останусь без матери, так? Всегда, вместе с этой женщиной… Но она заняла не только место моей матери, она крадет любовь отца и даже Бюлента, завтра и Бешир станет ее, может, и Фындык ее полюбит… – Нихаль, высказывая все это, горько улыбалась. – Собственно говоря, в доме все отстранились от меня. Даже Шакире-ханым не приближается. А вы, вы, мадемуазель, вы же меня так любили?
Мадемуазель де Куртон почувствовала, как из ее глаз покатились две слезинки, улыбаясь, она сказала:
– Нихаль, дитя мое, вы злоупотребляете моей слабостью к вам. Вот видите, что вы наделали. Еще немного, и вы заставите меня плакать над этими вздорными мыслями. Между тем как на самом деле это все смешно. Вы с самого утра не сказали мне ничего разумного. В таких вопросах человеку нужно дать своим чувствам немного успокоиться, нужно только немного подумать, и всему найдется разумное объяснение.
Нихаль сжимала губы и короткими нервными ударами хлыста сбивала травинки:
– Разум! Разум! Ох уж эта ваша логика, мадемуазель. Вот еще то, что невозможно любить.
Старая гувернантка отвечала:
– Да, возможно, но это очень полезная вещь, Нихаль, стоит приложить немного логики, и запутанные проблемы решаются. Хотя бы эта проблема. Предоставьте мне, я сразу ее для вас решу.
Нихаль покачала головой:
– Да, да, я знаю, вы обязательно найдете логичное объяснение. Да потом еще и окажется, что я самая счастливая девочка в мире… Но если это так, почему мне вот уже год хочется умереть, и что мне с этого счастья, которое логично доказывается вами? И знаете, что я вам скажу, мадемуазель? Вы же не обидитесь на меня… Вы врете, мадемуазель, все это ложь! Вы любите меня, поэтому считаете нужным скрывать от меня правду. Все то, что вы говорите, все, что вы хотите сказать, это неправда… А знаете, что в вас правда, что важно? Помните эти две слезы, что скатились у вас из глаз? Вот они, они и есть правда.
На бледном лице Нихаль то вспыхивал, то угасал алый румянец. Она подняла голову, девочка и старая дева долго смотрели друг на друга, ресницы у обеих дрожали, мадемуазель де Куртон сдавленным голосом сказала:
– Поплачьте, дитя мое! Иногда слезы дают больше утешения, чем слова.
Нихаль плакала навзрыд, а старая дева утирала ей слезы, проторившие дорожку на щеках.
Бешир, увидев их плачущими, замер:
– Маленькая госпожа плачет? Почему маленькая госпожа плачет?
Нихаль рассмеялась сквозь слезы:
– Ты с ума сошел, Бешир? С чего это мне плакать?
Когда они вернулись, все уже собрались за обедом. Пейкер и Бихтер, утомленные жарой, с раскрасневшимися лицами, сидели, устроившись по краям коврика. Бихтер вытянула ноги, над открытыми туфельками были видны тонкие чулки.
– Я больше не могу шевелиться, – говорила она, – если вы передадите мне мою порцию на тарелке, я поем здесь, на коленях.
Эта идея всем понравилась. Фирдевс-ханым, попросившая подвинуть свой шезлонг к ним поближе, и Пейкер, сидевшая на коврике, слегка прислонившись к мужу, присоединились к ней.
Бехлюль был тут как тут:
