– Но это безумие! Сразу после еды, в такую жару! Нихаль, вам станет плохо. Бюлент, я запрещаю вам бегать.
Но они не слушали. Бихтер перебила мадемуазель де Куртон:
– Оставьте их, мадемуазель! Пусть Нихаль поиграет, она с самого утра сама не своя.
Молодая женщина бросила на гувернантку многозначительный взгляд. Они стояли рядом. Пейкер поодаль, чтобы дать Катине немного передохнуть, уложила Феридуна на коврик, а сама прилегла рядом. Аднан-бей и Нихаль, Бюлент и Нихат-бей разбились на две команды. Бюлент пронзительным голосом выкрикивал:
– Четыре! Пять!
Вдруг молодая женщина спросила у старой девы доверительным тоном:
– Мадемуазель! Прошу вас, скажите, что случилось с Нихаль! Ведь вы знаете все ее тайны…
Несмотря на доверительный тон, в интонации вопроса сквозил вызов, это не утаилось от восприимчивой души мадемуазель де Куртон. Она ответила очень спокойно:
– Ну какие тайны могут быть у такого ребенка, как Нихаль. Я знаю о Нихаль все, потому что у нее нет тайн, но и любой другой знает столько же, сколько я.
Бихтер подняла голову, нарочито улыбаясь, в упор посмотрела на гувернантку:
– Вы заставляете меня волноваться еще больше, мадемуазель. Очевидно, я последняя, кто узнает о том, что происходит с Нихаль. Вот уже некоторое время я замечаю, что она изменилась, и сегодня с утра ни с того ни с сего странная беспричинная обида… Поверите ли, мадемуазель, я вам кое в чем признаюсь: иногда мне кажется, что кое-кто в доме хочет использовать слабые нервы ребенка в своих интересах. – Улыбка Бихтер стала еще шире. – Например, слуги, которые, несомненно, настроены против меня… Вы же знаете, что я как женщина сделала все возможное, чтобы полюбить Нихаль и чтобы она полюбила меня, и делаю до сих пор, не так ли, мадемуазель?
Такой разговор между мадемуазель де Куртон и Бихтер состоялся впервые. Старая дева оказалась между мачехой и падчерицей точно меж двух огней. Она вдруг осознала, что после этого короткого разговора здесь, на пикнике, на фоне игры в мяч, атмосфера в доме резко изменится, и жизнь для нее станет невыносимой. Вот и началось то, чего боялись, то, что запоздало на год, но непременно должно было произойти, и избежать этого было невозможно. Бихтер и Нихаль выпускали коготки, которые давно чесались, и теперь были готовы расцарапать друг друга. Старая дева говорила себе: «Кто виноват? Никто! Просто такова жизнь… Мачеха и падчерица! Эта комедия или трагедия стара как мир. Чем закончится пьеса с участием Бихтер и Нихаль? Боюсь, как бы для одной она не обернулась комедией, а для другой – трагедией».
Она хотела ответить Бихтер так, чтобы раз и навсегда положить конец подобным разговорам:
– О, мадам, вы так безукоризненно выполняете свои обязанности, вам безусловно удается и проявлять заботу к Нихаль, и добиваться ее ответной любви. Не думаю, что есть кто-то, кто стал бы использовать слабые нервы Нихаль в своих интересах. Если вы видите в Нихаль что-то, что вызывает у вас тревогу, думаю, разумнее трактовать это не как влияние других людей, а как влияние ее слабых нервов на нее саму. Я знаю в доме таких людей… – Старая гувернантка вежливой улыбкой дала понять, о ком она говорит. – Да, я знаю таких людей, которые в той же степени, что и вы, преданы своему долгу, и которые так же, как вы, успешно справляются со своими обязанностями.
Бихтер не смогла скрыть своего недовольства. Нервные движения рук выдавали ее. Она следила взглядом за мячом, который бросила Нихаль, а руки ее в это время теребили шелковые кисти шарфа. Она сухо сказала:
– Мадемуазель, я не люблю, когда говорят намеками. Кого вы имеете в виду?
Старая дева тут же парировала:
– Это не намек, я говорю совершенно открыто. Я имею в виду себя.
Хотядо сих пор между ними и не было сказано ни единого дурного слова, и они не сделали друг другу ничего плохого, старая дева и молодая женщина так и не прониклись друг к другу теплыми чувствами. Мадемуазель де Куртон хотя и имела слабость любить всех и вся, но в том, как Бихтер к ней относилась, ее всегда что-то настораживало. Она подозревала, что молодая женщина ее не любит и считает, что именно ее существование мешает ей полностью завладеть сердцем Нихаль. Если бы эта девочка не была для старой девы единственной радостью и утешением и если бы она не смотрела на нее как на единственный цветок, выросший на каменистой почве ее жизни, в которой ей так и не суждено было стать матерью, если бы любовь Нихаль не была тем эликсиром утешения для ее незаживающей душевной раны, то еще на том этапе, когда этот брак только задумывался, она бы бросила все и уехала. Но тогда о боже! Что бы делала Нихаль, если бы осталась один на один с бушующим морем, не имея возможности ухватиться даже за дощечку? В ком бы она нашла сострадание, на чью грудь проливала бы слезы?
Разговор на этом оборвался. Бихтер сегодня, сама не зная, почему, чувствовала желание взорваться, поссориться с кем-то, нагрубить. Она боялась, что еще слово, и не сможет себя сдержать.
