Между тем она хотела такого одиночества, которое бы походило на сон без сновидений. Она даже не собиралась зажигать масляную лампу. Крошечный огонек разбудит души вещей, тогда кровать, канапе, занавески, все эти сейчас спящие, умершие, похороненные в темноте вещи проснутся, встрепенутся дыханием жизни, оживут, и она не сможет остаться наедине с зеркалом, которое единственное из всех вещей улыбается ей, наедине с собой – со своим отражением в этом зеркале. Одна! Одна! Теперь она боялась даже себя, если она увидит себя, да, если эта женщина, что хочет остаться одна в темноте, окажется один на один с Бихтер, произойдет что-то опасное, они скажут друг другу то, что говорить не следует, и тогда то, чего ждут от одиночества, от темноты, от отрицания своего существования, этот сон, глубокий, пустой, беспросветный, сон без сновидений, исчезнет, чтобы больше никогда не повториться. Так думала она и боялась этого.
Она подошла к окну. Ночь была прохладной и звездной. После невыносимой дневной жары милосердный ветер ласкал влажным дыханием небосклон, словно щедрая рука брызгала прохладными каплями благоухающей цветочной воды на больного, измученного жаром жестокой лихорадки. Она положила руку на створку окна и постояла так немного. Прежде чем закрыть его; она втянула воздух, точно мучимый жаждой путник в пустыне припадает к случайно найденному прохладному источнику, и почувствовала покой в душе.
Она больна? Что с ней? То, что этот холодный воздух в ее легких принес такое успокоение, настолько шло вразрез с усталостью, которая усыпляла ее еще пять минут назад, что она вдруг спросила себя:
– Да что со мной? Я больна?
Сейчас ей хотелось прислониться лбом к чему-нибудь холодному, вдыхатьэтот студеный воздух, замерзнуть, да, замерзнуть до дрожи, словно стоя голой под зимним дождем. Ах, если бы только она могла так замерзнуть! Если бы она замерзла – это исцелило бы жар, который она ощутила, когда ее коснулся этот прохладный ветерок, остудило бы ее голову, легкие, сердце, все ее существо.
В наших сердцах иногда поселяется такой недуг, который предательски проникая все глубже, поначалу не проявляет себя, он как маленький уголек медленно тлеет, без дыма, без огня, не давая знать о разрушениях, которые несет, как тайная болезнь, которую нельзя обнаружить до того, как она полностью не разрушит все ткани организма. Мы не знаем, что из себя представляет этот недуг, нам неизвестно о его существовании, однако он потихоньку уверенно делает свое дело, и однажды случается какой-то пустяк, секундное озарение, и мы понимаем – в нашем сердце пожар. Что это? Как это случилось? Каким бродягой-ветром забросило этот уголек и почему он разгорелся – мы не знаем.
Этой прохладной ночью Бихтер чувствовала в себе этот пожар и хотела потушить его. Ох, если бы она сейчас была в море, если бы могла окунуться в воду… Ветер залетал порывами, забирался под воротник, за шиворот, под рубашку, скользил по груди и целовал ее холодными губами. И чем больше ветер покрывал ее поцелуями, тем больше ей хотелось, чтобы он целовал ее.
На ней была накрахмаленная рубашка из тонкого пике. Она развязала ленты на шее, распахнула ворот, расстегнула пуговицы на воротнике и груди, сняла и отшвырнула поясок с талии. Она стояла, подставив полуобнаженную грудь, без корсета, прикрытую только нижней сорочкой, губам ветра, которым она дала полную волю, губам, которые несли поцелуи от падких на тайны ночных далей, из далекой, темной бездны небес. Ох, если бы она была в море, в воде, под темно-синим небосводом, то здесь, то там сверкающим желтыми очами, в темноте, среди волн, влекущих ее тело в объятия прохладного наслаждения… Она будто физически ощущала, как волны ласкают ей руки и ноги, скользят по ее шее, груди легкими, как шелк, касаниями, и словно плыла в прохладном воздухе ночи. Она хотела сбросить с себя всю одежду, полностью отдаться этому воздуху, его щедрым поцелуям, отдать ему свое тело таким, каким его создала природа. Она скинула туфли, стянула с себя чулки, отбросила их в сторону. Теперь на ней была лишь нижняя сорочка из тончайшего шелка, которая держалась только благодаря завязкам из лент на плечах и так трепетала на ветру, словно хотела улететь и оставить это юное женское тело абсолютно обнаженным на волю жаждущим губам ночи.
– Бихтер! Ты еще не легла, любимая?
Она вздрогнула от голоса мужа. Он был совсем рядом у окна. Он видел ее в темноте, только в нижней сорочке, во всей притягательности наготы, и смотрел на жену глазами, умоляющими не прогонять его, позволить и ему хоть немного насладиться сводящей с ума красотой юного тела.
– Прошу вас, оставьте меня. Я сегодня так устала, я так больна… – взмолилась Бихтер.
Аднан-бей не уходил:
– Но это безумие! Вот так, совсем раздетой, перед окном…
