Эти мучительные занятия любовью происходили здесь, в этой комнате, поцелуи, которыми они обменивались в других местах, она воспринимала лишь как доказательство искренней дружбы. Но тут, оставаясь с ним наедине, когда нужно было смотреть на него не как на друга, а как на супруга, единственного мужчину, с которым ей придется разделять страсть, ее била дрожь. Она была ему другом, да и в сердце чувствовала к нему глубокое уважение, даже любовь. Но она не могла быть ему женой, отдаваться полностью душой и телом. Она любила его везде, кроме этой комнаты. Когда они вместе гуляли, когда сидели в его кабинете, даже в его спальне, да в его спальне, примыкающей к ее комнате, в Бихтер просыпалось желание ластиться к нему, находиться к нему как можно ближе. Иногда она клала голову ему на плечо, иногда словно ребенок, ложилась ему на колени. Ох, если бы вся супружеская жизнь была ограничена только этим, она смогла бы любить его чистой, безгрешной любовью. Она была бы счастлива. Но от нее ждали большего, не привязанности, а любви и страсти, и, хотя и обвиняла себя в жестокости и немилосердии, она не могла дать этой любви.
И тогда, каждый раз, когда эту любовь, которая не давалась, не могла быть дана добровольно, брали у нее по праву, которое невозможно было опротестовать, ей казалось, что у ее тела, у ее сердца что-то отбирают силой ей хотелось рыдать, вопить, извиваться от мучений. Значит, для нее супружеская жизнь такова. Любовь будет состоять из этого. Всегда, всегда любовь будут брать у нее силой, и сама она не познает настоящей любви. Никогда ее не найдет поцелуй, которому ответит ее душа, в ее жизни не будет ничего, кроме поцелуев, от которых ей холодно, и так будет всегда, всегда, всегда…
Пора это признать. Вот уже год она старательно закрывала глаза, чтобы не видеть эту правду, но лишь еще больше устала от этого и чувствовала себя совершенно разбитой. Да, пора признать, так будет всегда, всегда.
Эта ночь, когда, повернув ключ в межкомнатной двери, в темноте, не двигаясь, она смотрела на мрак, заполняющий эту комнату любви и словно бы окутывающий всю ее в черные одежды, заставила ее произнести эту правду вслух, признать во всей ее очевидности. До этой минуты она знала эту правду, понимала, но не позволяла себе ее произносить. Сегодня ночью она призналась себе в этом. Да, теперь всегда, всегда будет только так. Вот эта темная комната любви… Никаких прозрачных горизонтов, сияющих улыбок, летящих облаков, ничего, ничего этого не будет, даже легкого света, даже бледной масляной лампы. Черная, беспросветно черная ночь. И она до самой смерти будет вздрагивать от страха в этой темноте, ощущая не прохладу, которую дают ласкающие прикосновения, а холод от пугающих прикосновений черных снежинок, словно бы падающих из этой темноты, она похоронит свою жажду любить в большой черной яме, навсегда, навсегда…
Значит, брак, который она так хотела и для осуществления которого было приложено столько усилий, ее супружеская жизнь будет состоять только из тьмы. Теперь все, что казалось преимуществами этого брака – драгоценности, ткани, украшения, переливающиеся радугой над ее девичьей постелью, – все мечты превратились в кучку пепла и, рассыпавшись, исчезли во мраке этой комнаты.
Она села на небольшую скамеечку для ног, которая стояла у кровати, поставила локти на колени и, подперев руками голову, думала. Теперь она перечисляла в уме все отрицательные стороны этого брака, все то, что складывалось из мелочей и, объединяясь в единое целое, давило ей душу тоской; теперь когда она осознала эту правду, когда окончательно пришла к выводу, что несчастлива, она искала доказательства, которые подтвердили бы сделанный ею вывод: ее жизнь погублена.
Прежде всего она подумала об этом доме. Дом принадлежал ей. Она была единственной хозяйкой этой ялы, мимо окон которой когда-то проплывала, лишь догадываясь о ее великолепии. Да, она хозяйка, но казалось, ей не удалось завладеть ялы полностью, чего-то не хватало. Она не могла понять, чего, но всегда чувствовала это. Она понимала, все в этом доме, от его уголков, которые она еще не видела, до вещей, которые еще не успела поменять, от слуг, которые, как она понимала, даже не видя их лиц, не любили ее, до всей женской половины дома, дышало неприязнью и, как можно было судить по некоторым намекам, даже враждебностью по отношению к ней. Словно дух дома избегал ее. Это так напоминало ее отношения с мужем – между этим домом и ее сердцем стоял холод фальшивых поцелуев.
Постепенно она прибрала к рукам почти весь дом. Теперь все ключи были у нее. Она лично контролировала постельные принадлежности, кладовые, где хранились соленья и напитки, все, что хранилось в доме под замком. Она ревниво следила, чтобы никто не смел ничего трогать без ее ведома. Но среди ключей, позвякивающих на связке, крепившейся тонкой цепочкой к ее поясу, не было ключа от души этого дома.
