Ее отражение в матовом зеркале тускло мерцало за прозрачными голубыми тенями изумрудных горизонтов глубокой пещеры, и сейчас она смотрела на этот образ, который являлся воплощением страсти, с вожделением мужчины. Ей хотелось зажмуриться, глядя на нежный абрис еще до конца не налившейся груди, она опасалась еще дальше обнажать эту белизну, завуалированную тенью от молочных облаков. Рука творца, словно испугавшись, что нарисовала широковатые плечи, повела изящную линию тела, все сужая и сужая, изобразив талию несоразмерно тонкой, а затем, будто извиняясь за то, что не соблюдала пропорции и проявила скупость, сужая черты этой словно выточенной из камня статуи, захотела показать изобилие, отчасти потому, что начала рисовать тело, обреченное навсегда остаться телом юной девушки, отчасти потому, что создавала женщину во всей роскоши ее цветущей свежести.
Бихтер замерла, боясь непрошеным движением спугнуть образ, который разглядывала, будто это тело принадлежало не ей. Ей казалось, если она захочет его обнять, протянуть к нему руки, губы, то обе погибнут, сгорят в неистовом пламени страстного поцелуя. Но ей нужно было именно это – умереть, погибнуть в лихорадке страсти, терзающей ее несчастную душу. Это желание охватило все ее естество и разгоралось, охватывая огнем и мучая ее тело. Да, в этот момент ее тело страдало, вспоминая о ее неразумно потерянной девственности, насильно отобранных поцелуях, не оставляющих утешения, не дарящих радости, тягостных объятиях, от которых ее нервы натягивались как струны и готовы были лопнуть; да, она мучительно переживала все эти несчастные, уродливые воспоминания о физической близости с мужем, и стонала от того, что после того, как это все было у нее взято, она не могла дать в ответ чистоту благородного духа, ее страстной души, искреннего поцелуя губ, свойственного женской природе. Она мечтала о таких объятиях, что потрясут ее до естества, ошеломят, вымотают, растопчут, она хотела такой любви, что опьянит ее до потери рассудка.
Сейчас она еле сдерживала себя, чтобы не извиваться в страстном желании перед этим отражением – своим отражением. Она не представляла себя такой. Она все еще сомневалась, что эта женщина в зеркале – она. Она считала ее красивой, очень красивой, настолько, что хотелось плакать. Черные волны ее густых, пышных, вьющихся волос венчали слегка крупноватую голову, широковатый лоб и придавали ей столько величия, что казалось, будь эта голова чуть меньше, а лоб – чуть уже, эта женщина потеряла бы свою стать, ей чего-то бы не хватало. Длинные брови на висках чуть приостанавливались в раздумье, затем продолжали свой путь и вдруг обрывались, так и не сузившись окончательно. В этом четко вычерченном контуре бровей было столько стремления ввысь, что они придавали ее взгляду ощущение полета, а выражению лица – величественности, и от этого она сама казалась выше ростом.
К пламени черных глаз примешивались искорки веселой улыбки. Казалось, из глубины взгляда этой женщины на вас радостно смотрит пара лукавых детских глаз. Веселье этой скрытой улыбки шло вразрез с величием гордой посадки головы, било ключом и придавало выражению лица ребячества – будто, юная королева, которую короновали на царство еще ребенком, в душе искренне веселясь, пытается выглядеть степенной. Незаметная ямочка на круглом подбородке, полные, но неяркие губы, оставляющие приоткрытой белую нитку жемчужных зубов, довершали веселье во взгляде. У нее была такая тонкая черточка – словно тонкий волосок выбился из пряди, которая вела от правой брови к губам и в конечной точке в правом уголке рта образовывала крохотную ямочку, в любой момент готовую задрожать в улыбке. Когда Бихтер начинала смеяться, веселье, струящееся из глаз, следовало по этой тонкой нити до ямочки в уголке губ и там, покружившись в водовороте, наконец выходило из берегов.
Сейчас, когда она, не двигаясь, задумчиво смотрела на себя, на эти смеющиеся глаза, на тонкую неопределенную черточку, смех дрожал в ямочке как тень, и уголок губы легонько приподнимался, приоткрывая краешек зуба. Она улыбалась себе, своей красоте и, улыбаясь этой красоте, которой она была обречена не воспользоваться, ей хотелось плакать. Значит, отныне, после того как целый год пыталась смириться с принуждением, она уже не сможет сдерживать протест своей молодости, ее душа, мучительно желающая любить, терять сознание в объятиях, всегда будет терзаться и подавляться, и эта красота погибнет в пустых несбывшихся надеждах.
Она выносила себе этот приговор, смотрела на себя с улыбкой и видела прекрасный образ, красота которого была обречена увянуть понапрасну, задыхаясь в пустых безнадежных мечтах, она сострадала ему, и на глаза наворачивались слезы.
