Ей стоило бы походить на отца, как Пейкер… Русые волосы, широковатые плечи, полное тело, короткие и редкие брови, цвет лица скорее желтоватый, чем белый: вот Пейкер… Несомненно, Бихтер красивее. Но в душе она предпочла бы быть менее красивой, но походить на отца. Она очень любила отца, которого совсем не знала, любовь, которую она не могла испытывать к матери, она полностью отдавала памяти об этом умершем человеке и приукрашивала его в воспоминаниях. Из случайно услышанных разговоров, отрывочных фраз она составляла портрет своего отца, потом представляла, какую невыносимо мучительную жизнь он прожил с Фирдевс-ханым, как в жизни этого смиренного честного мужа разразилась катастрофа, и он умер, сраженный ужасным ударом. О, как она любила своего отца! Она завидовала Пейкер, потому что та была похожа на отца.
Она считала, что Пейкер будет счастлива, потому что похожа на отца, а она – Бихтер – будет несчастна из-за брака, который был ошибкой. Конечно, Пейкер счастлива, она любит мужа, у них есть маленький Феридун. Вот она, желанная семейная жизнь! А у нее? Что есть у нее?
Задавая этот вопрос, она сидела, сложив руки, словно ожидая ответа от кленового гарнитура комнаты, погруженной в черноту ночи, от атласных занавесок, от всех этих дорогих вещей. Любить, она хотела любить. В ее жизни было все, кроме любви. Но ведь главное в жизни – любовь: любовь, да, только любовь может сделать ее счастливой. Маленькая, бедная, полупустая комната, железная кровать, простые, холщовые занавески, пара соломенных скамеек, вот и все, что нужно для комнаты любви. Она хотела любить. О боже, как она хотела любить. Ей нужно было сгореть в пламени сумасшедшей любви и стать счастливой. А сейчас в этой богатой комнате она словно заживо погребена в могиле, увенчанной постаментом из черного мрамора. Ей нечем было дышать, она задыхалась, она хотела выбраться из этой могилы, жить, любить.
Она снова вскочила. Теперь она хотела избавиться от этой темноты. Чтобы никто не услышал, она тихонько встала на скамеечку и зажгла светильник, светильник, напоминающий фонарь в древних храмах. Свеча сначала будто не хотела разгораться, потом вдруг маленькая волна света с легким треском задрожала и желтым туманом рассеялась по темной комнате. У фонаря были темно-желтые, зеленые, синие, красные стекла. Слабый свет, приглушенный темными стеклами, превратил комнату в морскую пещеру, залитую лунным сиянием под толщей изумрудной воды. Под этим светом вещи замерли в безмолвном покое, только тонкий прозрачный тюль переливался под лазурными, янтарными, изумрудными тенями, наплывавшими друг от друга. Они словно беззвучный водопад перетекали по стенам, вещам и зеркалу поодаль, в котором отражение Бихтер казалось портретом.
Бихтер словно из черно-белого сна попала в цветной. В туманном свете этой комнаты, напоминающей мир, где обитают волшебные пери[61], там, вдалеке, на исчезающих горизонтах зеленой пещеры, которая с каждым слоем становилась все глубже и глубже, она увидела размытое отражение Бихтер, которое, казалось, приближалось к ней. Та Бихтер в зеркале – белый силуэт женщины на тускло-серебристом фоне, казалось, сейчас выскользнет из шелковой рубашки, воспарит на небеса и станет облаком. Покоряясь какому-то неосознанному желанию, ей захотелось увидеть это тело, дрожащее в шелковой рубашке, обнаженным. Она развязала ленты на плечах, и рубашка скользнула вниз, нерешительно задержавшись на груди, бедрах. Она нервной рукой подхватила длинные черные волосы и завернула их вверх, заколов на макушке, чтобы они не мешали видеть обнаженное тело. Теперь, совершенно нагая, она смотрела на себя.
Она долго разглядывала свое отражение, как картину с обнаженной натурой. Раньше она никогда не видела себя такой, это было что-то новое, словно другая женщина. Значит, вот она какая – Бихтер. Она боялась к ней приблизиться. Не хотела видеть со всей четкостью. Если она еще чуть-чуть приблизится, то подтвердится, что этот образ ее двойник. Она хотела остаться на расстоянии и любить это красивое тело издалека, словно во сне.
Ох! Да, она любила это тело. Сейчас в ее сердце были любовь и восхищение им. Это было ее тело, и она смотрела на него с легкой улыбкой. Этот белый силуэт в зеркале словно оторвался от земли своими тонкими чертами, слегка намеченными, словно воздушными, голубыми линиями в слабом голубом сиянии он, казалось, обретал объем, телесность и, отделяясь от зеркала, приближался к Бихтер, другой Бихтер. Здесь, в комнате, были две Бихтер, два тела, готовые броситься друг к другу в уничтожающем и разрушающем объятии и слиться в роковом поцелуе любви, к которой она стремилась.
