Я покачала головой, а в это время подумала, что ему этого не добиться, как бы он ни хотел. Я напомнила о своих устоявшихся представлениях: «У каждого должен быть свой дом, своя жизнь». Я принялась нервно шагать взад и вперед, говоря ему, что он женится тогда, когда у него будет возможность это сделать; невестка дома – нет и еще раз нет. Да и если уж на то пошло, почему бы им не переехать домой к Марине? Он сказал, что жена ее отца никогда этого не позволит и что, помимо всего прочего, отец Марины очень мало зарабатывает, им еле хватает на жизнь. «А мы? – резко ответила я. – А твой отец? А моя усталость? Вы все время воображали, что я способна творить чудеса, не замечая, что это не чудеса – это труд, часы, проведенные в поте лица. А сейчас, вместо того чтобы мечтать, что я брошу работать, что отдохну, ты думаешь, что я могу поработать еще для одного человека. Ты неблагодарный, неблагодарный и несознательный». Тем временем я радостно и даже почти раздраженно представляла себе свой отъезд: я уже видела себя в поезде, среди чемоданов, видела лагуну, венецианские палаццо, великолепное небо, легкое, как по воскресеньям. Я пошла в сторону двери; Риккардо подскочил ко мне, положил руку на дверную ручку, не давая мне вый-ти: «Нет, мам, не уходи, прошу тебя, послушай. Я решил жениться во что бы то ни стало, немедленно, как можно скорее. Через пятнадцать дней».
Я молниеносно обернулась. «С ума сошел? – спросила я. – Риккардо, ты с ума сошел?» Он смотрел на меня, не отвечая, бледный. Я подошла к нему, схватила его за лацканы пиджака. «Ты с ума сошел», – повторяла я и уже все понимала. «Что ты натворил? – наконец спросила я его, сама того не желая, с отвращением. – Что ты натворил?»
Тогда он уронил голову мне на плечо и разрыдался. «Что ты натворил? Что ты натворил?» – твердила я и тоже плакала, и воздымала глаза к небесам, прося, сама не зная, помощи или освобождения. На шкафу я увидела красный трехколесный велосипед, стоящий там, весь в пыли, с тех самых пор, когда Риккардо был маленьким.
«Нам нужно срочно пожениться, – сказал он, – пока жена ее отца не заметила. Тогда никто ничего никогда не узнает. Марина сама родилась семимесячной, но ждать больше нельзя ни дня. Все будет хорошо, вот увидишь, я буду работать, Марина будет помогать тебе по дому. Не будь к нам враждебной, мама, это ради Марины, понимаешь?» «Вот как? – яростно воскликнула я. – Это ты ради нее просишь? Я должна ей помогать, взять ее домой, Марину эту, которая обвиняла твою сестру, которая даже помадой губы не красит, которая говорит только „да“ и „нет“, и то еле-еле. Она совсем девочка, говорил ты. Гляди-ка, сумела найти способ заставить тебя сразу же на себе жениться, девочка эта!» Риккардо горестно закрыл лицо руками: «Знаю, понимаю, почему ты так думаешь, – говорил он, – но Марина как раз такая, как я тебе сказал, она девочка, она и сама не поняла, что делала…» «Тем хуже, если так: надо было понимать, – продолжала я, – какая женщина имеет право быть девочкой, в наши-то дни? Впрочем, у некоторых и вовсе никогда такого права не было». «Уверяю тебя, – не сдавался он, – это я виноват, я один в ответе. Это случилось – знаешь когда? – через несколько дней после того, как Марина в первый раз пришла к нам знакомиться. Мне было приятно видеть ее здесь, рядом с тобой, в нашем доме, я поговорил с Бонфанти, и он заверил меня, что все идет по маслу, что в октябре я поеду в Аргентину. Все было так легко в те дни, я чувствовал себя сильным, и все же сама эта внезапная удача рождала во мне страх, что все снова может рухнуть, что Марина не сумеет продержаться без меня год или даже два, что забудет меня. Я вечно упрекал ее за это, а она успокаивала меня, клялась, я изводил ее своей ревностью, следил за ней, ее слов мне уже было недостаточно, я инстинктивно хотел как-то привязать ее к себе, доказать самому себе, что я способен удержать ее, что я владею ей, моей судьбой, моей жизнью…» «Россказни, – сказала я, – отговорки… Всем известно, как такое случается. Остальное мы потом выдумываем, чтобы оправдать себя». Он качал головой, говоря: «Нет, уверяю тебя, может, ты не можешь понять, не знаешь, что такое быть в моем возрасте в такие времена, как сейчас, одному, без гроша в кармане, без какой-либо уверенности в будущем, не имея ничего, кроме этой девушки, – и бояться потерять ее и потерять все вместе с ней».