Мирелла гладила меня по лбу, по волосам; я не знала, что она умеет быть такой нежной. «Не переживай, мама, – говорила она, – это будет не так страшно, как кажется сейчас. Я понимаю, это удар, неожиданность, но потом все уладится, а может, это даже окажется к лучшему. Я всегда думала, что Риккардо никогда не хватит силы сделать что-нибудь серьезное в жизни. Может, это к лучшему, некоторым людям нужны узы внешних сил, чтобы брать на себя ответственность, предпринимать что-то; жить, одним словом. Может, это и хорошо. Не переживай, мама: я сама поговорю с Риккардо, надо им помочь, я и с Мариной поговорю, ты знаешь, что Марина мне не нравится, но может, на сей раз, сама того не желая, она поступила умно. А ты отдохни, я вижу, ты так устала. У меня нет времени помогать тебе по дому, я не могу, но как раз в эти дни я хотела тебя сказать, чтобы ты взяла какую-нибудь приходящую домработницу, как ты хотела. Моей зарплаты на нее хватит». Моя голова лежала у нее на груди, я слышала, как ее сердце бьется, сильно, чуть ускоренно. Моя мать всегда говорит, что Мирелла похожа на меня: может, будь мои времена иными, я бы тоже смогла стать такой девушкой, как она, такой уверенной. Я боялась, что именно из-за этой своей уверенности она угодит в засаду. «Нет, ни о чем не волнуйся, – сказала я ей, – я сама обо всем позабочусь, моя усталость просто временная, вот увидишь, сейчас я быстро приду в себя. Скоро вернется домой твой отец, хочу, чтобы он поел, прежде… прежде чем говорить ему обо всем этом. Не беспокойся, Мирелла, – повторила я, – у тебя твоя работа, твоя учеба, твой путь». Потом, потише, я добавила: «Уходи». Мне казалось, я должна второй раз разрубить те узы, которыми она была привязана ко мне до появления на свет. «Уходи, – повторила я, – боюсь, что здесь много всего плохого, много вранья. Может, я больше тебе этого не скажу, но помни, что сегодня вечером я тебе это сказала: спасайся, ты-то ведь можешь. Уходи, поспеши». Мирелла крепко прижимала меня к себе; мы не смотрели друг на друга. «Когда родится этот ребенок?» – сказала она в конце концов. Я оторвалась от нее, удивленная, словно она сказала нечто неожиданное. «Когда он родится?» – повторила она. Я задумалась, погрузилась в свои мысли. «Не знаю, – пробормотала я, – я еще не думала, что родится ребенок».
Сегодня вечером я поговорила с Микеле. Я боялась, что он отреагирует яростно, поэтому посоветовала Риккардо подождать у себя в комнате; он, обняв меня, сказал: «Прошу тебя, мама, объясни ему, что это ради Марины». Но, в противоположность тому, что я предполагала, Микеле, едва узнав, рассмеялся, восклицая: «Вот болван!» Характер его смеха мне не нравился, казалось, он выражает злобное удовлетворение. Я пошла закрыть дверь, чтобы Риккардо не слышал. «И что теперь?» – спросил меня Микеле, пока я возвращалась к нему. Лицо его выражало веселье, потеху: «А теперь, мам?» – повторял он, проваливаясь в кресло, словно желая от всей души насладиться спектаклем. Я предпочла бы, чтобы он рассердился: в этой его манере смеяться я ощущала что-то, что было мне не по душе. Я сказала, что они намерены пожениться немедленно, через пятнадцать дней. Он продолжал улыбаться, тряся головой и повторяя: «Болван!» Я спросила, считает ли он необходимым, чтобы Риккардо на ней женился, и он серьезно ответил: «Разумеется. Что же еще ему теперь делать?» Тогда я заговорила о Марине суровыми, гневными словами; я до того дошла, что усомнилась, первый ли Риккардо мужчина, которого она познала. Но Микеле, не слушая меня, продолжал: «Конечно, он должен на ней жениться». Потом тут же добавил: «И уже не сможет поехать в Аргентину». Я опустила голову, вздохнув. Он сказал: «Риккардо молод, он еще не знает, что за любовь всегда нужно платить, так или иначе. В противном случае нужно быть сильным, отказаться».