Теперь я иногда представляю все то же самое, только с Гвидо; вижу себя очень изысканно одетой, веселой, остроумной – как умеет Клара и как я отродясь не умела. Может, ему бы тоже хотелось, чтобы я была такой. Но потребовалось бы, чтобы он многого не знал обо мне; не знал, что на жизнь мне нужно шестьдесят тысяч лир в месяц, которые я теперь получаю, краснея, из рук бухгалтера. В прошлую пятницу, на Монте-Марио, я нервничала, потому что в сумочке у меня лежал конверт с зарплатой, и когда Гвидо хотел меня поцеловать, мне казалось, что из-за этих денег я не могу отказаться. К тому же я стыжусь своей скромной одежды. Несколько дней назад он видел, как я утром выходила из трамвая перед зданием конторы; он выбрался из машины и проворно вошел в парадную, сделав вид, что не заметил меня. Мне кажется, что меня подталкивает к нему не только его любовь, но и именно эта сила богатого человека, того, который сумел добиться лучшей жизни, чем моя. Когда я все это думаю, мне правда кажется, что я изменяю Микеле, хотя та убежденность, с которой я все время отвечаю «нет, нет», когда мы говорим о Венеции, успокаивает меня. Всякий раз, как Гвидо заходит в контору утром, свежий, благоухающий лавандой, в шелковой рубашке и новом костюме со свежеотутюженными лацканами, мне приходят на ум костюмы Микеле. Не знаю, как это объяснить, но мне кажется, что с помощью меня Гвидо крадет у него возможность тоже одеваться элегантно, а заодно и успех, который мой муж снискал бы, носи он те костюмы, которыми не может обладать. Тем не менее на работе я вижу в Гвидо мужчину, который работает наравне со мной, наравне с Микеле, у которого все получается лучше нас, и поэтому он зарабатывает больше. Снаружи же это просто богатый мужчина. Недавно вечером, в машине, я заметила, что его взгляд останавливается на моем заштопанном чулке. Мне казалось, что в чулке этом он увидит все мои слабости. Мы говорили о Риккардо, я это прекрасно помню: Гвидо сказал, что если мой сын не сможет поехать в Аргентину, он лично позаботится о том, чтобы найти ему хорошую работу. «Не стоит беспокоиться», – говорил он, притягивая меня к себе. Я всегда думала, что, будь я замужем за Гвидо, я все равно хотела бы работать с ним, как сейчас, помогать ему, быть его самой верной сотрудницей: но в последнее время когда я очень устаю, то спрашиваю себя, нашла бы я на самом деле силы на это или осталась бы дома, как его жена, занимаясь покупкой норковых шуб. Не знаю, ничего уже не понимаю, не могу рассудить. Я устала, два часа уже пишу. И все же я чувствую: возможно, именно эта победа, одержанная Гвидо там, где Микеле потерпел поражение, заставляет меня сильнее чувствовать желание уехать прочь из этого дома, отправиться с ним в Венецию, беззаботной и счастливой.
Я хочу сказать правду, признаться, что с самой первой секунды, когда Гвидо попросил меня поехать в Венецию, я не сомневалась, что соглашусь. Мне недоставало искренности признать это даже на страницах своего дневника. Ведь в противном случае мне пришлось бы также признать, что те усилия, которые я двадцать лет прилагала, чтобы забыть саму себя, были тщетны. У меня получалось до того самого мгновения, когда, спрятав ее под пальто, я принесла домой эту черную и блестящую, как пиявка, тетрадь. Тогда-то все и началось; в сущности, изменение в моих отношениях с Гвидо тоже началось в тот день, когда я признала, что способна спрятать что-то от своего мужа. Пусть даже обычную тетрадку. Мне хотелось уединяться, чтобы что-то в ней писать; а тот, кто хочет закрыться в собственном одиночестве, в семье, всегда несет в себе росток греха. Неудивительно, что сквозь эти страницы все выглядит иначе: включая то чувство, которое я испытываю к Гвидо. Я виню его деньги в тех слабостях, которые сама не способна преодолеть или принять. Я хочу тешить себя иллюзией, что некая посторонняя сила подталкивает меня изменить своему долгу, я не осмеливаюсь признаться, что люблю его. Я действительно думаю, что самое сильное чувство во мне – это малодушие.
Я решила, что поеду с Гвидо. Но потом, по возвращении, перестану с ним видеться. Я не смогла бы вести жизнь, состоящую из уловок, из вранья. Он поймет, поможет мне найти другую работу; дома никто не станет возражать, если жалование будет получше. Но сейчас я хочу уехать. Я уже написала тете Матильде: как только получу ее ответ, сяду на поезд: сразу же, в тот же самый день. В Вероне куплю новую ночную рубашку. Не может такого быть, чтобы все уже закончилось, в моем-то возрасте: дни унылые, ночи одинокие. Еще недавно Риккардо просил, чтобы я ложилась на кровати рядом с ним, чтобы он уснул; я гладила его по волосам, по лицу; у него были шершавые щеки, и он все еще говорил: «Хочу жениться на маме». Сейчас дом пуст и тих, слышно только, как хлопает дверь вслед уходящему Микеле, вслед уходящим детям.