Эти его слова напомнили мне о сегодняшнем утре. «Что с тобой, Валерия?» – спросил у меня Гвидо, заметив, что я не в силах следить за делами в офисе. Я рассказала ему все о Риккардо и чувствовала себя униженной: он не может понять, какой урон случившееся составляет для нас, потому что мы бедны. Я чувствовала себя униженной, что не могу порадоваться: как-никак мой сын женится, у него будет ребенок. Своим рассказом я словно впускала Гвидо к себе домой, приглашая сесть на истертый диван на выдохшихся пружинах. Я чувствовала, что теперь мне и от него нужно бежать, если я действительно хочу такой отдых, в котором я могла бы быть собой, а не кем-то еще, только собой, Валерией. Я думала: «Валерия», – и видела восемнадцатилетнюю девушку, красивую, высокую, в длинном платье из органзы и мягкой шляпке из флорентийской соломы, – девушку, которой я никогда не была, потому что мне исполнилось восемнадцать в двадцать пятом году, когда в моде были укороченные юбки, низкая талия и стрижки на мужской манер. В эти дни мне часто случается, думая о себе, представлять себя в том юном и романтичном образе, хотя у меня взрослая дочь и сын, который… ну да, в общем, хотя скоро стану бабушкой. Я смогла бы быть такой девушкой, как одни только бабушки умеют быть собой на портретах, словно я играю ее роль в театре с поэтичными персонажами. Гвидо погладил меня по руке, говоря: «Потерпи, до нашего отъезда уже осталось всего несколько дней». Я надеялась, что он тоже видит во мне эту девушку, а не женщину среднего возраста, подавленную хлопотами; я чувствовала, что нашу поездку не нужно оправдывать стремлением отыграться за пережитую несправедливость, за унизительные дни, а одним только неудержимым любовным порывом.
Я заново обдумывала все это в момент, когда Микеле вдруг сказал, что за любовь всегда платят. Я задумалась, любила ли когда-нибудь и сумела ли бы полюбить. Микеле тем временем продолжал: «Теперь Риккардо придется всю жизнь работать ради этой девушки и ребенка. Он начнет понимать многое из того, что до сих пор казалось ему необъяснимым. Он всегда говорил, что на моем месте скорей бы уморил семью голодом, чем оставался банковским служащим». Я ответила, что не вижу никакой связи между жизнью Риккардо и нашей жизнью, что мы поженились не по необходимости, и вообще, как он ни пытался возражать, я настаивала, что любое сопоставление меня с этой девушкой оскорбляет меня, потому что она не сумела отнестись с уважением ни к морали, ни к любви. Микеле пожимал плечами, говоря, что сегодня многие предрассудки больше не имеют значения. Я возмущенно воскликнула: «В общем, ничего больше не важно из того, что мы уважали». Микеле, выдержав паузу, спросил: «А мы правда уважали их, мам? Или вынуждены были делать вид, что уважаем?» Затем он встал, приблизился и сказал: «Ты уверена, к примеру, что, если бы нас надолго оставили вдвоем или если бы у нас, допустим, была возможность ходить куда-то без сопровождения, уверена, что и мы бы не поддались, как они?» Он ласковым движением взял меня за плечи и говорил со мной негромким, напряженным голосом. «Помнишь? – говорил он. – Едва оставшись одни, мы сразу давай целоваться, обниматься… Пользуйся мы их свободой, думаешь, мы удержались бы? Я точно нет. Да и ты, признайся, поступила бы как Марина, не правда ли?» На мгновение мы были близки к полной искренности, его голос просил меня об этом еще сильнее, чем его слова. Но я не могла: может, из-за сравнения, которое он провел между Мариной и мной, может, потому что, признай я это, мне бы совсем уже ничего не осталось; у меня бы не было больше ни прошлого, ни того немного, что у меня еще остается от Микеле. «Я нет, – отрезала я, – до свадьбы ни за что». Он еще немного подержал меня за плечи, глядя на меня, и я чувствовала, что начинаю злиться на него, на моих детей, не последовавших моему примеру, на Марину, которая причина всему, на Гвидо, который хочет увезти меня в Венецию, на всех: и на саму себя тоже. После этого долго взгляда Микеле молча обнял меня, поцеловал в лоб. Потом отошел и закурил сигарету, говоря уже другим тоном: «А вообще, я не это хотел сказать. Я хотел… да, точно, помнишь тот день, когда я не дал Риккардо денег, чтобы купить велосипед? Ты прекрасно знаешь, что у нас их не было. Но дети никогда в это не верят, и может, мы и рады, что не верят, потому что таким образом они наделяют нас силой, которой мы не владеем. Риккардо сказал: ”Почему вы меня родили?„– и с тех пор я все время помнил эту реплику как упрек. До сегодняшнего дня. Сегодня он и сам прекрасно знает, почему рожают на свет детей».