Отец Марины – улыбчивый, жизнерадостный мужичок. Он радовался свадьбе, назначенной на 13 июня; Марина чтит святого Антония и все время повторяет, что это благодаря ему Риккардо не уехал, оставив ее одну. Отец Марины как будто вовсе не понял той причины, по которой необходимо ускорить эту свадьбу: я сама пожелала, чтобы Микеле утаил от него правду и рассказал о возможном внезапном отъезде Риккардо в Аргентину, о том, что легче будет получить визы и паспорта. И все же сегодня меня почти возмутило, что он в самом деле верит всему сказанному, и я раздумываю, не прикидывается ли он, чтобы не подвергаться унижению, от которого иначе ему пришлось бы страдать из-за поведения дочери. Но он выглядит удовлетворенным: когда Риккардо показал ему свою комнату, хотя она совершенно не выглядит уютной для двух молодоженов, отец Марины воскликнул: «Замечательно, замечательно». Вокруг распространилась эйфория, в которой я в глубине души отказывалась участвовать: я помнила, как Риккардо всхлипывал несколько дней назад, тот тон, которым Микеле сказал «болван». Я бы хотела забыть, но не могу. Другие в этот час уже спят: сон стирает прожитый ими день, и новое утро является им свободным от бремени предыдущих, которое я сохраняю на этих страницах, словно ведя непомерной толщины бухгалтерскую книгу, с которой ни один долг ни разу не был списан. Ближе к вечеру отец Марины откланялся: хотя Риккардо хотел задержать его на ужин, тот настоял и ушел, радостно прощаясь с нами: «До свидания, до свидания». И, обняв дочь, изобразил в наш адрес еще несколько исключительно радушных жестов, прежде чем исчезнуть. Риккардо, закрывая за ним дверь, заметил, что все прошло хорошо, просто прекрасно, и целовал Марину в щеки. Я смотрела на них: она источала удовольствие и казалась потолстевшей. «Невозможно, чтобы отец не заметил, что она беременна», – сказала я себе. И снова воскрешала в памяти, как он бодро удаляется, весело прощаясь с нами: я подозревала, что отец и дочь сговорились, и думала, что на этих людей без прошлого, без традиций, никогда нельзя полагаться. Ради Марины мне сегодня пришлось отказаться от встречи с Гвидо – единственного, что принадлежит мне, дарит мне радость: ради нее нам пришлось отложить поездку в Венецию. Мне кажется, что она целенаправленно и преднамеренно хочет помешать мне все еще быть молодой и счастливой. Так что время от времени я подумываю ни от чего не отказываться, чтобы насолить ей. Впрочем, чаще мне кажется, что отказаться – как раз единственный способ возобладать над ней, победить ее, не только сегодня, а всегда, обрекая ее на восхищение беспросветной жизнью – такой, как моя.
Риккардо сказал, что подруга Марины, владелица чулочного магазина, намерена нанять ее кассиршей сразу же после свадьбы. Он радовался, потому что на такой работе она может подолгу сидеть, так что прерваться придется лишь ненадолго, когда родится ребенок. Моя мать, узнав об этой новости, уронила свое рукоделие словно громом пораженная и спросила меня: «И ты позволишь, чтобы жена твоего сына нанималась кассиршей?» Я ответила, что это не утомительный труд, и она горько обронила: «Ты не понимаешь. Ты уже ничего не понимаешь. Ты первая женщина в нашей семье, которой пришлось работать; но это хотя бы контора, тебе не нужно обслуживать посетителей. Кассирша…» – повторяла она, качая головой. Спросила, на какой улице этот магазин, я назвала роскошную центральную улицу, и она, выдержав паузу, добавила: «Рада, что больше не вижусь со своими старыми друзьями, что больше почти не выхожу из дома». Я сказала, что это напрасно, ведь так она не видит, что мир изменился. «Не желаю этого знать», – сурово ответила она.