Мне все труднее писать. По вечерам Микеле не ложится допоздна, слушая музыку. Он купил две пластинки – «Полет валькирий» и «Смерть Зигфрида» – и проигрывает их так часто, что они уже стали моим кошмаром. Вчера вечером, когда я вошла в комнату, он уже лежал в постели, а рядом вхолостую, с мучительным шипением, вертелась пластинка в граммофоне. Его голова откинулась на подушку в полном покое, но вся поза тем не менее свидетельствовала о сильном утомлении. Застывшее выражение его лица напугало меня. Я подошла к нему и обняла: я тоже чувствовала себя зажатой в тисках одиночества, которого никогда не испытывала до своего нынешнего возраста. Микеле не удивил мой внезапный порыв нежности: те, кто долго живут вместе, приобретают умение говорить друг другу обо всем бессловесно, и, может, именно это делает их отношения незаменимыми. «Ложись в постель, погаси свет», – прошептал он. В кровати я прижалась к нему: я чувствовала его здоровое, сильное тело, энергично бьющееся сердце и вздохнула с облегчением. Чуть раньше, когда я вошла в комнату, лицо Микеле напомнило мне лицо моего отца. Когда я прихожу навестить маму, он никогда не принимает участия в наших разговорах: читает газету, сидя неподалеку, в кресле, и газета понемногу выскальзывает у него из рук. Пока он спит, я холодно наблюдаю за ним и, содрогаясь, понимаю, что он давно уже мертв. Может даже, с того дня, когда решил закрыть свою адвокатскую контору и уступить ее человеку, который много лет подменял его и тоже уже успел состариться. В тот день был большой ужин, и все радовались, потому что мой отец мог наконец отдохнуть и начать жить. На самом же деле в тот момент он начал умирать.
Мне кажется, что женщины привилегированны, потому что ни на миг не могут прекратить свою деятельность: дом и дети не допускают отдыха или пенсии; так что они до самого конца привязаны к своим основным интересам. Иногда, наблюдая за моими родителями, видя, как они бранятся по несущественным поводам, я задаюсь вопросом, как им удается забыть о постоянной угрозе смерти. Может, все дело лишь в том, что каждый день они одерживают победу – самим фактом того, что по-прежнему живы. Или в том, что, поскольку смерть – неведомое нам состояние, мы не можем представлять его, страшиться его. Если это так, может, нам не следует пытаться получше понять жизнь, а то в попытках осмыслить ее и достойно прожить мы в конечном счете вовсе не будем ее проживать.
Когда Микеле перестает проигрывать музыку и в доме больше не звучат отголоски этих грозных драматичных мотивов, мне хотелось бы взять тетрадь и писать. Но уже поздно, боюсь, что вернется Мирелла, и подскакиваю всякий раз, как какая-нибудь машина остановится у парадной. Поэтому я решаю сесть за дневник уже после ее возвращения, продолжаю шить и сегодня так и уснула за шитьем. Проснулась, а Мирелла сурово спрашивает: «Ты что делала до такого позднего часа, мама?» Видать, подумала, что решительность, с которой я отказываюсь отдыхать, похожа на стариковское упрямство. Не хочу, чтобы сегодняшний случай повторился, не хочу, чтобы моя дочь считала меня старой: мне всего сорок три года.
Сегодня приходил отец Марины: я настояла, чтобы перенести этот визит на более позднее время, потому что хотела пойти на привычное субботнее свидание в контору. В последнее время Гвидо все время боится, что я воспользуюсь какой-нибудь отговоркой, чтобы не видеться с ним, не говорить об отъезде и не выбирать дату. Сегодня утром он впервые был со мной почти резок, узнав, что я не могу побыть с ним после обеда. «Тебе нужно выбрать, – сказал он. – Тебе по крайней мере нужно пытаться защищаться. Я даже эту силу не могу тебе придать? Кажется, что ты и рада дать себя перемолоть, сокрушить». Пора было закрываться: мы уже слышали, как молодые сотрудницы спешат к двери, радостно прощаясь с швейцарами и, как каждую неделю, идут навстречу воскресенью, словно это счастливое и нескончаемое отпускное путешествие. Гвидо продолжал: «С тех пор как я взял в привычку видеться с тобой каждую субботу, я больше не могу сидеть здесь один, как делал много лет. Тогда, наверное, я чувствовал, что жду чего-то способного чудесным образом прервать мое одиночество. До сих пор помню то удивление, которые испытал в ту первую субботу, когда, открыв дверь ключом, заметил, что кто-то опередил меня, кто-то, кому, как и мне, нужно было вернуться в контору, чтобы найти здесь убежище. Но теперь я и здесь не нахожу покоя, если тебя нет. В конце концов остаюсь дома, закрывшись в своем кабинете, не имея возможности ни работать, ни думать, потому что за дверью дети ставят танцевальные шлягеры». Он брал меня за руки, говорил: «Приходи сегодня, прошу тебя, может, хоть на полчаса: нам нужно поговорить о нашем отъезде». Я переживала острейшее отчаяние и чувствовала, что никогда никого так не любила, как его в тот момент. «Если бы я могла, если бы я только могла…» – сказала я, и тон моего голоса словно вознаграждал его.