В конторе же меня сразу окутало ощущение благополучия. Я закрыла дверь своего кабинета, села за стол и открыла ящик, который держу запертым на ключ. Открывая его, я всякий раз испытываю тайный радостный трепет, хотя храню там исключительно лишенные всякого интереса предметы – бумаги, ножницы, клей, расческу и пудру. Никто не знает о привычках, которые я приобрела в офисе, о моих маленьких причудах, как у старого холостяка. Думаю о том, что у Миреллы с сегодняшнего дня тоже будет ящик на работе, и я никогда не узнаю, что в нем лежит. Она спрячет в нем письма от Кантони, подарки, которые не хочет показывать. Я решаю наблюдать за ней – каждый вечер, у выхода – ее бюро недалеко от моей конторы, это почти по дороге, я буду часто звонить, чтобы убедиться, что она действительно работает каждый день, а не от случая к случаю. Боюсь, это повод увидеть Кантони, возможно, чтобы получить от него деньги. Я хотела бы следовать за ней повсюду в жизни, которая у нее впереди, в ожидании ее решений. Мне плохо от мысли, что она общается с людьми, которых я не знаю: она часто будет говорить о них, и это будет все равно что говорить о неведомых странах. Я помню, как Микеле приходил забрать меня с работы в первое время, потому что из-за светомаскировки не хотел, чтобы я возвращалась домой одна. В первый день я была очень рада; мне нравилось демонстрировать всем, что мой муж – красивый элегантный мужчина с джентельменскими манерами. Со временем я стала испытывать из-за этого какую-то неловкость. Я поспешно уходила вместе с ним и прощалась с коллегами уже не тем тоном, что обычно, – совсем как с моими однокашницами в пансионе, когда моя мать приезжала забрать меня по воскресеньям. Когда Микеле знакомился с директором моей конторы, они очень радушно поприветствовали друг друга, но оба чувствовали себя неловко. А я рядом с ними смеялась, шутила, говорила совершенно нелепые вещи, сама себя в них не узнавая. Они смотрели друг на друга, словно два противника, хотя директор отродясь не обращал на меня внимания. Но, видимо, их беспокоила мысль, что я делю свою жизнь, свои дни между ними двумя. Одним словом, я принадлежала им двоим: и обоим, пусть и по разным соображениям, я должна была подчиняться. Когда мы с Микеле наконец вышли из конторы, я нервничала, была взбудоражена. Кажется, будто я тогда была еще совсем молода, хотя мне уже было тридцать пять.
Пока я предавалась этим размышлениям, раздался звук ключа, входящего в замочную скважину, и дверь конторы отворилась. Я резко закрыла ящик, вскочила на ноги и пошла в приемную. Это был директор. Нам стало неловко, мы извинились друг перед другом, что пришли, – даже он, даром что главный. Я поспешила объяснить, что вернулась поработать, сказав, что у меня осталось срочное незаконченное дело. Он ответил: «А у меня нет. Теперь вы знаете мой секрет: я всегда возвращаюсь в контору по субботам после обеда – как раз для того, чтобы ничего не делать, отдохнуть. Разумеется, иногда случается написать письмо-другое. Я никому не рассказываю, потому что не смею признаться, что за пределами конторы чувствую себя потерянным. Воскресенье – это пытка. Да и вообще, я там, снаружи, немного нахожу интересного. В общем, работа – моя вредная привычка», – с улыбкой добавил он.
Мы вошли в его кабинет, я заверила, что закончу и сразу уйду, не хочу его беспокоить. Он активно запротестовал: «Да нет, нет, почему же? Напротив, останьтесь: мне это приятно». А сам тем временем подошел к своему столу и, достав из жилета ключ, открыл ящик; в его чуть порывистых движениях читалось удовольствие. «Садитесь, – сказал он, – а вообще, давайте позвоним в бар, который внизу, пусть принесут нам две чашечки кофе». Я села, словно пришла с визитом. «Дома, – продолжал он, – по субботам больше суматохи, чем обычно, дети вечно приглашают друзей, шумят. Я говорю, что у меня встреча в конторе, и ухожу», – закончил он с хитрой улыбкой. Микеле сегодня то же самое сказал. Да и я.
Сейчас я как будто припоминаю, что официант в баре, передавая мне поднос с двумя чашками кофе, посмотрел на меня двусмысленно, – но это мне, конечно, показалось, он меня много лет знает. Из-за событий последних дней я так нервничаю, что кофе директору подавала трясущимися руками. «Не предлагаю вам сигарет, зная, что вы не курите», – сказал он. Я удивилась, что он заметил, но вообще-то, это естественно, мы каждый день проводим много времени вместе. Микеле спрашивал меня, сколько ему лет; меньше пятидесяти, конечно, хотя уже почти все волосы седые – когда меня только взяли в штат, у него были лишь проблески седины на висках. Я думала о том, что о нем сказал Микеле, о привычке подвозить меня домой во время войны, когда мы зарабатывались допоздна. Тем временем директор, потягивая кофе, открыл какую-то папку. Я предложила: «Поработаем?», он ответил: «Да нет, сегодня суббота», а я добавила: «Ну и что?» На самом деле он и не мечтал о другом. «Что я вам говорил? – заметил он, смеясь. – Это вредная привычка». Но нам было радостно.