Мне кажется, что даже в моей внешности что-то переменилось: я бы сказала, что помолодела. Вчера я заперлась в комнате и подошла к зеркалу посмотреть на себя. Я давно этого не делала, потому что вечно спешу. И все же сейчас я нахожу время смотреться в зеркало, вести дневник; я спрашиваю себя, как же так вышло, что раньше не находила. Я долго рассматривала свое лицо, глаза, и мое изображение придавало мне ощущение радости. Шутки ради я попробовала новую прическу, а затем вернулась к привычной, но мне казалось, что я выбрала ее впервые. Я все не могла дождаться, когда придет Микеле, но он вернулся позднее обычного. Он был уставший, нервный; сразу же спросил, не звонила ли Клара, и когда я ответила, что нет, не стал больше скрывать свое плохое настроение. Я попросила его не огорчаться, даже если ему не удастся продать сценарий: мы же жили как-то до сих пор, не надеясь на неожиданные заработки в кинематографе. Напомнила, как он говорил, что написал его, словно играя в лотерею. Я хотела приободрить его и потому напомнила, что мы находимся в привилегированном положении по сравнению со многими другими семьями; дети уже выросли, нашли свой путь, и это самое важное; нам же двоим уже немного надо. Деньги – не самое важное, говорила я ему, но ни за что не осмелилась бы сказать, что именно я считаю важнее денег. Однако я не смогла удержаться от вопроса о его мнении насчет платья, которое было на мне и которое я недавно подновила: даже Мирелла нашла его изящным. Он ответил, что я всегда изумительна. «Правда, Микеле?» – спросила я исподлобья, рассматривая себя в зеркале. Я не в силах совладать с кое-какими кокетливыми жестами, которых в глубине души стыжусь; он же никогда не обращает внимания. Мы женаты много лет, мы настолько вжились друг в друга, что, когда мы вместе, ему комфортно, словно меня нет. Эта мысль всегда очень утешала меня, а сейчас расстраивает. Иногда я думаю, что, может, хорошо бы Микеле нашел тетрадь. Но, ложась спать с этой мыслью, я внезапно вскакиваю от малейшего шума. Нашел, думаю я; и мне хочется сбежать – не знаю куда, окно высоко, мы на четвертом этаже. Потом успокаиваюсь, но еще долго не сплю, слышу, как колокола отбивают часы в тишине.
Мне бы только поговорить с кем-нибудь о существовании этой тетради, и чувство вины, подавляющее меня, рассеялось бы. Иногда я хожу навестить свою мать, решившись рассказать ей. Она всегда советовала мне каждый день делать заметки о своих впечатлениях, когда я была маленькой. И о той субботе я бы тоже хотела с ней поговорить. Точнее, так: о ней даже сильнее, чем о тетради. Вместо этого, не знаю почему, едва войдя, я принимаюсь сетовать на Микеле, на его настроение, на его безразличие к проблемам детей. В последнее время мать защищает его, хотя прежде всегда было наоборот: может, это из духа противоречия. Она даже не смотрит на меня: сидит напротив за работой, высокая, невозмутимая, и ее внимание строго обращено на швы. Дом полон ее вышивкой, есть даже пара кресел, обитых ее терпеливыми и скрупулезными руками. Этой вышивке много лет, я еще была маленькой. Она, наверное, потратила на нее годы; я часто вспоминаю ее за этой работой, красивую, все еще юную, с тенью от черных волос на лбу. Она всегда держала под рукой корзинку, набитую красивыми клубками сияющего разноцветного шелка, которые так притягивали меня, но не позволяла прикасаться к ним. Каждое лето она с любовью надевает на оба кресла белые чехлы; каждую осень снова снимает их и аккуратно выбивает пыль. И все время рассказывает, что за один день успевала сделать только один лист или лепестки цветка. Кресла очень красивы, но никто из нас ни разу не осмелился в них сесть; они внушают трепет. Даже сейчас она неустанно продолжает трудиться: кружевные салфетки на стол, подушки, подставки под стаканы. Вечно дарит мне что-то такое, и я уже не знаю, куда их девать, всякий раз думаю, что лучше бы она связала пару свитеров детям, пользы было бы больше.
Я выхожу из дома матери с облегчением, даже с чуточкой раздражения. Может, оттого что она оставляет жалюзи закрытыми, а сейчас, весной, мне не нравится сидеть в темноте. Я иду пешком, словно пытаясь тем самым избыть свое желание поговорить о тетради и о той субботе. Даже если бы у меня была какая-нибудь подруга, боюсь, что упрямое чувство гордости помешало бы мне открыться ей. Несмотря ни на что, единственный человек, которому я могла бы довериться, – это Микеле.