Вчера вечером мы ходили вместе в кино. Он говорит, что ему надо бы часто там бывать, чтобы держать руку на пульсе, и что мы шли на картину, о которой Клара говорила с воодушевлением. Это история двух возлюбленных, которые впоследствии вынуждены расстаться, поскольку он женат. В какой-то момент видно, как два актера обнимаются, долго целуются, смотрят друг другу в глаза и снова обнимаются и подолгу целуются. Мне хотелось отвести взгляд, я чувствовала себя так взволнованно, как со мной никогда не бывало, хотя подобные сцены уже нередко видишь в кинематографе. Тем не менее мне казалось, что эта сцена была чересчур смелой, ее не должны были разрешать, меня особенно беспокоило то воздействие, которое она может оказать на молодых. Действие этой киноленты частично разворачивается на Капри: мы видели, как двое влюбленных катались на лодке, плавали и наконец, полуголые, ложились на солнце на большом плоту; у них были мокрые волосы, они смеялись, он приподнимался на локте и наклонялся к ней поцеловать. Эта сцена вызвала у меня невыносимое раздражение. Может, и Микеле чувствовал себя так же, потому что мы бегло переглянулись, подсматривая, кто как реагирует. Я улыбнулась с легкой иронией, тряхнув головой в знак неодобрения, а он сделал какое-то неопределенное движение, означавшее то же самое. Но затем у меня появилось ощущение, что я смалодушничала, и это ощущение пронизало меня глубокой печалью, на какое-то мгновение мои глаза даже наполнились слезами. В конце, когда загорелся свет, я почувствовала себя неловко, словно оказалась раздета. «Ну, по правде говоря, не очень-то», – сказал Микеле, вставая и надевая пальто. Зал пустел, слышался унылый перестук сидений. «И правда нет», – сказала я. Мы вернулись домой молча, но это молчание как раз и смущало нас. Мы время от времени прерывали его, намеренно, но сразу же после вновь погружались в него. Я спросила: «У тебя есть ключ?» Войдя же домой, мы говорили: «Который час?», «Ты поставила будильник?». Мы оба изображали раскованность, и все же я знала, о чем он думает, а он знал, о чем думаю я, – несомненно. Мне хотелось поговорить с ним, быть откровенной, но что-то сдерживало меня, словно затыкая рот: отчаянная уверенность, что слов больше не достает, чтобы пересилить то молчание, которые громоздилось между нами день ото дня и теперь уже стало непреодолимыми препятствием. «Микеле…» – начала я, точно не зная, что намереваюсь сказать. Он сразу же перебил меня, по счастью: «Уже тепло, – сказал он рассеянно-сонным голосом. – Может, стоит оставить окно открытым».
Вскоре после этого мы погасили свет. На улице горел фонарь, одинокий фонарь, распространявший вокруг себя мутно-желтоватое свечение: слышались редкие голоса, шаги, потом возвращалась тревожная тишина. Я никак не могла дождаться следующей субботы. Представляла, как вхожу прямо в кабинет директора, он уже ждет меня там. Я видела, как стою перед его столом, серьезная, и говорю ему: «Я честная женщина, думала, что за столько лет вы это поняли. Я люблю своего мужа, никого не любила, кроме него, и никого не буду, кроме него, так будет всегда, мы очень счастливы, наши дети уже выросли. Я не могу приходить по субботам и больше никогда сюда не приду. Вы, конечно, дурно истолковали мое невинное поведение, тешите себя иллюзиями. Я пришла сказать это вам, вот и все». Но мне казалось, что его изумляют те намерения, которые я ему приписываю; он смотрел на меня, словно я страдаю от какого-то психического расстройства, внезапного приступа деменции. Я провела всю ночь в мучительном полусне, так и не сумев развеять ощущение пережитого унижения.