Уже несколько дней, как у Риккардо совершенно переменилось настроение: в последние месяцы он все время выглядел неуверенным, недовольным. Теперь же он, казалось, приобрел некую новую силу, новую веру в будущее и в самого себя. По утрам, в ванной, он поет с бритвой в руках, и обиды на Миреллу, кажется, у него не осталось, хотя время от времени он и провоцирует ее своим дерзким поведением. Это все Марина: мне пришлось пообещать ему, что я скоро приглашу ее на обед, как-нибудь в воскресенье, чтобы Микеле с ней познакомился. Правда, я сказала ему, что стоило бы сперва дождаться момента, когда он получит отклик на свой сценарий для кинематографа. Риккардо не одобряет это новое отцовское начинание, он говорит, что мы не должны беспокоиться о будущем, скоро он сможет посылать нам деньги из Аргентины. Микеле очень ласков с Риккардо; по вечерам он садится с ним рядом, и они вместе изучают испанский. Я боюсь, что Микеле утомится, он в последнее время совсем исхудал, сделался бледным, однако сам он выглядит довольным, говорит, что на свете еще много такого, чему он хочет научиться. Они смеются вместе, и в этой их близости Риккардо уже выглядит зрелым мужчиной. Его движения приобрели некую мужественную бесшабашность, от которой я робею. Марина теперь уже звонит то и дело, я научилась мгновенно узнавать ее голос. Едва она позвонит, Риккардо одевается, чтобы куда-то пойти. «Ты слишком мало учишься», – говорю ему я. Он успокаивает меня, отвечает, что учится ровно столько, сколько нужно, что все знает, что это проще простого. Потом обнимает меня и уходит, море по колено. Мне жаль, что это Марина придала ему ту силу, которую мне не удалось дать за столько лет; и я спрашиваю себя, как она – скуповатая на слова и мимику – сумела вселить в него столько счастливой уверенности. Из окна я вижу, как он гонится за трамваем, запрыгивает на бегу на повороте, и мне страшно. Микеле говорит, что это всегда так: единственное, что способно подстегнуть мужчину, – это любовь женщины, желание быть сильным ради нее, чтобы покорить ее.
Я молчу, он возвращается к чтению газеты, слушает радио. Мои мысли становятся легкими, тревожными, оживленными, когда я думаю, что единственное, что придает силу мужчине, – это желание завоевать любовь женщины. Я тоже сажусь рядом с радио, молча, и музыка рождает во мне ощущение приятного общества, я чувствую взгляд, окутывающий меня. «Суббота», – думаю я и закрываю глаза в сладостной пустоте своего сознания. Я избегаю всякой определенной мысли; ведь я уже несколько дней задаюсь вопросом, не придется ли мне покинуть контору, чтобы положить конец волнению, берущему надо мной верх. Но, представляя, что никогда больше не вернусь в те кабинеты, не окажусь среди уже ставших привычными вещей и буду проводить дни напролет здесь, одна, взаперти, я ужасаюсь. Может, достаточно будет не ходить в контору по субботам. Или сходить туда еще всего один раз, чтобы поговорить с ним; он умный мужчина, сразу поймет. Я смогу и дальше работать с ним, я не могу лишиться его дружбы. Как-то недавно вечером, за столом, Риккардо заявил, что между мужчиной и женщиной не может быть дружбы, что мужчинам нечего сказать женщинам, ведь у них нет общих интересов, кроме разве что нескольких, весьма определенного толка, со смехом добавил он. Мирелла поначалу утверждала обратное, она говорила серьезно, приводила солидные аргументы, такие как воспитание современной женщины, ее новое положение в обществе, – но, услышав, как он смеется этим раздражающим мужским смехом, потеряла над собой контроль. Она сказала, что, возможно, к таким суждениям его подталкивает та категория женщин, с которыми он водит знакомство. Риккардо побледнел и твердым голосом спросил ее: «Что ты хочешь сказать?» Мирелла пожала плечами. Он встал на ноги и угрожающим тоном повторил: «Что ты хочешь сказать?» Мне пришлось вмешаться, совсем как в то время, когда они были маленькими, но как и тогда, мне показалось, что из них двоих сильнее Мирелла; и уже только за это мне хотелось ее ударить.