Мы вышли вместе, и он, не спрашивая даже согласия, подвел меня к своей машине, которую оставил неподалеку, на второстепенной улице. Я снова заметила, что, когда мы идем рядом, он время от времени оглядывается. Мне казалось, что мне совершенно безразлично, если меня заметят с ним. Я почти желала этого, сама не зная, вижу ли в этом освобождение или наказание. В машине я чувствовала себя превосходно, мне было радостно: я даже спрашивала себя, почему хочу отказаться от единственной сладостной вещи в моей жизни, мне казалось, что я капризничаю. Он медленно ехал по направлению к моему дому, но сначала направил машину вдоль реки, а затем задержался, сделав большой круг по окраине. Колеса легко скользили по гладкому асфальту дорог, двигатель работал почти неслышно. Я чувствовала, что присутствие Гвидо защищает меня, мне нравилось сидеть на широких мягких креслах, среди сияющих циферблатов нового автомобиля, и мои нервы были так расслаблены, что я чуть не уснула. Я действительно была не в силах признать, что это невозможно. На одной пустынной улице он остановил машину, выключил мотор. Мы долго сидели, не глядя и не разговаривая друг с другом, держась за руку. В тишине я слышала голоса сверчков; мне казалось, будто я вернулась в те времена, когда мы ездили на лето в Венето; я была маленькой девочкой, у нас еще была своя вилла. С тех пор я уже не помню, чтобы когда-либо снова чувствовала то спокойствие и безопасность. Он сказал: «Это несправедливо, Валерия, это несправедливо». Потом добавил: «Вам не кажется, что мы тоже имеем на что-то право?» Я смотрела на него и шептала «да», но отчаянно. Мне не хотелось возвращаться домой, но, видя время на зеленых окружностях светящихся часов, я чувствовала, как меня охватывает привычная спешка. Я не знала, ради кого мне нужно вернуться домой, ради чего; но знала, что нужно вернуться, и это неумолимое, абсурдное чувство долга рождало во мне глубокую горечь. «Дайте мне время привыкнуть к мысли, что я снова один, что у меня больше ничего нет. Увидимся вновь в субботу, по крайней мере». Он говорил, что мало-помалу поймет. Я уступила: «Хорошо». И мне казалось, что таинственный закон, который заставляет меня обороняться, отказываться, принуждает меня ломать комедию именно с ним – единственным человеком, с которым я чувствовала, что могу быть искренна.
Едва войдя в дом, я направилась прямо в комнату Миреллы, все еще держа в руках ключи. Я испытывала иррациональный страх, что она видела, как я выхожу из машины. Я готова была ответить ей, что порядочная женщина поступает так, как вела себя я, соглашается на беседу, но только чтобы сказать: «Хватит», сказать: «Это невозможно», пусть ей больно, пусть она вполне имеет право вести себя иначе, пусть всю жизнь отдала другим. «Тебе», – сказала бы я. И понимание этого разъедало меня изнутри, превращаясь в язвительную злобу. «Ты сегодня дома?» – спросила я. Согнувшись над книгами, она занималась, запустив руку в волосы, по своей привычке; она была совершенно лохматая. «Нет», – ответила она. Я заметила, что она уже не первый вечер сидит дома. «Может, ты поняла, – намекнула я, чтобы подтолкнуть ее к разговору, – и сама пришла к выводу, что некоторые вещи попросту невозможны». «Нет, – решительно ответила она. – Не в этом дело». И пояснила: «Сандро в Нью-Йорке». «Слава Богу», – воскликнула я. И тут же велела ей не произносить это имя в моем присутствии, словно это имя жениха или мужа. Она твердо перебила меня с напором в голосе: «Мама, прошу тебя, не говори о нем ничего плохого сегодня вечером, прошу тебя. Он завтра вернется. Он уже в полете. Сейчас он над океаном». Потом призналась вполголоса: «Мне страшно».
Мы замолчали. Я увидела, что у нее под рукой пепельница, набитая сигаретными окурками, а прямо перед ней, на сложенном ремешке, ее старые школьные часы. Я подошла к окну; посмотрела на улицу сквозь стекло. «Это невозможно», повторяла я сама себе, думая о Гвидо. Я бы хоть до утра сидела так у окна, наблюдая за небом для нее, попроси она меня. Стояла спокойная звездная ночь, из тех, когда видно, как пролетают самолеты, весело подмигивая фарами, словно лукавыми глазами. «Не волнуйся, – прошептала я, – погода ясная».
Мне уже некоторое время часто случается возвращаться мыслями к прошлому. Я перечитываю старые бумаги, стихи, которые писала в пансионе, а тетрадь лежит в стороне: может, оттого что я не отваживаюсь столкнуться лицом к лицу с настоящим. По вечерам, пока остальные спят, я перечитываю письма, которыми мы с Микеле обменивались, обручившись, или те, что он писал мне из Африки. Я их все перечла, и все же мне почему-то кажется, будто их не Микеле писал, а человек, с которым у меня совсем иной уровень откровенности, чем с ним. Гвидо, к примеру. Я даже с ним разговариваю, читая эти письма, и с горечью подвожу его к выводу о хрупкости любви, словно я не с Микеле, а с ним делила те иллюзии, которые не воплотились в жизнь.