Мало-помалу все привыкли к тому, что по вечерам я не ложусь допоздна. Возможно, они считают, что с возрастом всякий приобретает набор мелких причуд. Это я не отваживаюсь преднамеренно воспользоваться своей свободой, говорю, что не могу лечь, потому что мне нужно работать или гладить, и часто я действительно это делаю, почти наслаждаясь тем, что жертвую дневником. Иной раз я подолгу сижу без дела, устроившись на неудобном стуле, воображая те поездки, которые мне хотелось бы совершить, слова, которые хотелось бы сказать. Мне не часто выдается возможность с кем-то побеседовать; я хотела бы поговорить с Микеле, сознаться ему во всем и объяснить, что хоть я вечером и согласилась оказаться с Гвидо в привычном кафе, то потому лишь, что мне нужно было с кем-то поговорить; обсудить те конфликты, те чувства, которые он будоражит во мне, но единственный, кто интересовался бы моей личной жизнью, – это он сам, тот, кому следовало бы противиться. Микеле все время нервничает и по вечерам часто ходит к Кларе. Он все еще ждет окончательного ответа; Риккардо тоже словно растерял свое счастливое расположение духа, он рассеян, вспыхивает из-за любого пустяка, а Мирелла, с тех пор как тот мужчина вернулся, больше ни мгновения дома не проводит. В первые годы моего брака мне казалось, что я не в силах дать каждому из них все, о чем они меня просили; может, я была не столь богата на чувства или менее щедра. Сейчас, когда дом пустой и тихий, я думаю о моей матери, часами сидящей за вышивкой погрузившись в воспоминания о прошлом. Я всегда думала, что это особенность стариков, не способных больше предаваться какому-либо занятию с той же энергией, что и размышлениям, но возможно, это не так. Тогда я встряхиваюсь, иду спать и, чтобы согреться, прижимаюсь к спящему Микеле.
Почти каждое письмо, которое он писал мне из Африки, отдает упреком. Я об этом не помнила и теперь удивилась. Может, из-за того, что дом и семья остались так далеко, он сетовал, что я не уделяю ему достаточно внимания: винил меня в том, что я не проявляю своих чувств к нему. Я связывала его удрученное состояние с тем, как чувствуют себя на войне люди, маскирующие свой страх смерти словами о том, как боятся, что сойдут на нет их самые нежные чувства. Недаром я в своих письмах все время шутливо попрекала его этим; напоминала, как мучает меня тревога за него, какие материальные сложности испытываю, какую тяжелую жизнь вынуждена вести. Но в конце всегда успокаивала его, рассказывая о своей стойкости, о нашем крепком здоровье, и пространно расписывала ему все, что говорили и делали дети, чтобы повеселить, в то время как он писал исключительно о себе. Теперь я заметила, что он часто говорил о нависшей над нами опасности, от которой он был полон решимости нас спасти. Я отвечала, что его возвращения достаточно, чтобы избавить нас от какой бы то ни было опасности, дети снова были бы в безопасности, и о другом волноваться не стоило. В одном из писем он говорил: «Я хочу отыскать тебя вновь, моя Валерия. Иногда у меня уже не получается увидеть тебя: ты спряталась среди детей». Читая эти слова вчера вечером, я почувствовала озноб, мне пришлось встать, взять маленькую шаль и накинуть ее на плечи. Я с жадностью вернулась к чтению. Микеле часто строил планы на свое возвращение: предлагал мне небольшую поездку, говорил даже, не устроить ли Риккардо в пансион, чтобы я могла посвятить мужу больше времени. Говорил, что мы будем вместе ходить на концерты, хотел приобрести абонемент, и что каждое воскресенье следующим летом мы будем ездить на море, плавать, нам будет весело. Все то же, что мы собирались делать, когда едва обручились, и не сумели воплотить в жизнь, потому что это было дорого, а главное – я не могла расслабиться, оставляя детей. Последние письма были столь пылки, что я краснела при мысли, что их писал Микеле.