Вчера я ничего не записала, а зря: мне это пошло бы на пользу, хотя бы чтобы поразмышлять поспокойнее. В течение всего дня я спрашивала себя, как мне вести себя с Миреллой; прежде всего в я задавалась вопросом, стоит ли предложить ей конкретную альтернативу, сказать: «Либо ты прерываешь любые связи с этим мужчиной, либо покидаешь этот дом». Я только потому ей сразу так не сказала, во вторник вечером, что боялась: уйдет без колебаний. Ведь она и сама мне это предложила. Адвокат Барилези готов обеспечить ей работу в своем бюро на полную ставку, а не только после обеда, как сейчас; согласившись, она бы зарабатывала больше пятидесяти тысяч лир в месяц. Ей бы еле хватало на жизнь; но я знаю, что Мирелла готова на любые жертвы, лишь бы не уступать. Это соображение удерживает меня от того, чтобы поставить ее перед выбором – боюсь, я уже знаю, каков он будет. По той же причине я не сказала ни слова Микеле. Я также рассмотрела вариант попросить мою мать поговорить с ней; потом решила, что это только ее рассердит. С ней мог бы поговорить кто-нибудь, у кого нет прямой заинтересованности, какой-нибудь друг. Грустно, когда так много отдаешь себя детям, чтобы в конце концов признать, что единственные люди, которым они не доверяют, – это именно мы. Только Сабина могла бы заставить ее к себе прислушаться; но мне кажется унизительным обращаться к девушке ее возраста, а главное, сомневаюсь, что она готова мне помочь. Истощенная всеми этими раздумьями, все еще потрясенная новостью и беседой с Миреллой, вчера вечером я ощутила непреодолимое желание надолго уснуть, чтобы отложить решение этой проблемы. Перед ужином я сказала Мирелле: «Никуда сегодня не пойдешь, ясно? И речи быть не может». Я надеялась, она взбунтуется, и тогда не избежать естественного развития событий. Но она ответила: «Хорошо, мам», – и пошла к телефону отменить свидание. Но эта-то не свойственная ей снисходительность озадачивает меня: ведь та легкость, с которой она отказывается от короткой встречи, лишь доказывает мне, сколь прочной и долгой является ее связь с этим мужчиной.
Ее спокойствие сразу напугало меня, во вторник вечером, и не давало мне возможности действовать с такой же бесстрастностью: я воображала, как она осмотрительно открывает дверь, и, сама не знаю почему, представляла ее бледной, с взлохмаченными волосами, обесцвеченными губами. Она же вернулась чуть за полночь и выглядела свежо, ухоженно, совсем как была, выходя из дома. Она преспокойно закрыла входную дверь и, увидев меня на пороге столовой, улыбнулась; но выражение моего лица заставила ее похолодеть. Она замерла, держась за ручку двери, и вопросительно смотрела на меня. «Входи», – вполголоса велела я. Проходя мимо, она хоть и делала вид, что спокойна, но держалась на расстоянии, словно боялась, что ее ударят. Ее опасливость подстегнула меня: я подошла и отвесила ей пощечину. Она подскочила, вытаращив глаза и не споря. «Ты знала, что он женат? Знала?» – спросила я. Она в ужасе смотрела на меня, и я даже подумала было, что она не знала правды. «Знала?» – торжествующе и злорадно настаивала я. Мирелла все еще держала ладонь на покрасневшей от удара щеке; не сводя с меня глаз, она кивнула. Тогда я взяла ее за плечо и с силой встряхнула. «И не стыдно тебе, а? Не стыдно признаваться?» – повторяла я, продолжая трясти ее. Она дрожала: я чувствовала хрупкость ее тела в своей руке и считала это доказательством ее вины. «Ну все, теперь довольно, – говорила я. – Не позволю, тебе должно быть стыдно, стыдно». Я была в отчаянии, чувствовала, что разговариваю, как Микеле, произношу слова, практически лишенные смысла, но другие мне в тот момент не приходили в голову. «Скажи хотя бы, что он тебя обманул, ну скажи же что-нибудь. Когда ты узнала?». «Сразу», – ответила она. Я отпустила ее плечо и опустилась на стул, стоявший у стола. Я понемногу успокаивалась, но вместо гнева меня охватывало горькое уныние. «Подойти, Мирелла, сядь», – велела я.