«Хочешь, я сама с ним за тебя поговорю? – предложила я. – У тебя в жизни не хватит смелости, это естественно, любая женщина поймет. Хочешь? Я столько раз думала пойти сама ему сказать, помочь тебе». «Он бы тебе не поверил, – с улыбкой возразила она, – да и я бы сразу же опровергла твои слова». Мы уже встали на ноги, она просила отпустить ее спать, потому что устала. «Ты не думала, что никогда не сможешь завести свою семью, своих детей? – сказала я. – Что разрушаешь свое будущее ради того, что скоро закончится, понимаешь? В любом случае закончится. Ты никогда не будешь счастлива». «А ты? Ты счастлива?» – сухо спросила она. У меня к горлу подступили слезы, потому что этот разговор потряс и вымотал меня. «Конечно, – подчеркнуто уверенно ответила я, – я счастлива, всегда была счастлива, очень счастлива». Она нежно смотрела на меня взглядом, от которого мне хотелось опустить глаза в пол. «Какая ты молодец, мам!» – воскликнула она. Пожелала мне доброй ночи, поспешно обняв, и я проследовала за ней по коридору, словно нищая. «Почему тебе нравится быть такой суровой, такой недоброй, Мирелла?» – бормотала я. Услышав, как она закрывает дверь, я вернулась обратно в столовую. Обессиленная, я рухнула на стул, положила голову на скрещенные руки. Представляла себе, как пойду к телефону, позвоню Гвидо, попрошу сейчас же приехать. Представляла, что иду говорить с Кантони. Мне не терпелось дождаться утра, чтобы иметь возможность действовать. Мне почти казалось, что если я не лягу, оно наступит раньше. И все же внутри я чувствовала какое-то отвращение, отторжение каких бы то ни было действий. Сама того не заметив, я уснула, а когда опомнилась, уже светало.
Сегодня утром я решила попросить о помощи Гвидо, поскольку он хорошо знает Кантони; я хотела попросить Гвидо убедить его расстаться с Миреллой, которая еще слишком молода, чтобы взвешенно оценивать значимость своих поступков. Я два или три раза входила к нему в кабинет, полная решимости это сделать, и всякий раз откладывала на потом; я ушла последней, и так ничего ему и не сказала. Мне казалось, что он непременно задумается, что же я за мать такая, как я воспитала Миреллу, и я чувствовала, что положение моей дочери ослабило бы мое собственное, а мне и без того уже сложно его удерживать.