Нужно, чтобы я решилась поговорить об этом с Микеле, но мне не хватает духа. Он мрачен и молчалив в эти дни; не думаю, что у него еще остались большие надежды продать сценарий. Сегодня он сказал, что, вообще-то, Клара не сделала все возможное, наверное, считает его докучливым просителем; в конце концов Микеле признался, словно это стоило ему огромных усилий: вчера он почувствовал, что она нарочно не ответила на его звонок. Микеле уже некоторое время постоянно бледен, он не похож на человека, который хорошо себя чувствует. Я сказала, что если бы Клара могла ему помочь, то обязательно помогла бы, потому что она моя подруга детства и любит наших детей, знает их с ранних лет. Выдержав долгую паузу, он сказал: «Позвони ей ты. Может, даже сходи к ней, послушай, что она тебе скажет, расспроси и о том, как она поживает, и как бы невзначай спроси, почему она так занята». Я взглянула на Микеле, удивленная этой его непривычной пытливостью; и – возможно, из-за того, каким он был бледным, – мне впервые показалось, что я вижу в нем пожилого мужчину, которым он станет через несколько лет. «Микеле, что с тобой?» – спросила я. Он ответил: «Со мной? Ничего». И мне показалось, что его губы дрожат. Потом вошел Риккардо, бог знает за что ругая университетских профессоров, и мы не могли продолжить разговор. Риккардо все рассказывал и рассказывал, негодуя, и я все никак не могла хоть сколько-нибудь заинтересоваться тем, что он говорил. Меня так озадачил вид Микеле, что я даже задумалась, не влюблен ли он в Клару. Ожидая ее звонка, он то и дело спрашивает, который час, совсем как Риккардо, когда ждет звонка Марины. Я думала о скабрезном сценарии, который он написал, я и думать о нем забыла, отвлекшись на все свои привычные дела и на Миреллу. Но тут же успокоилась, подумав, что писать или говорить о подобных вещах характерно для тех, кто уже не молод. Я представила себе Микеле рядом с Кларой: трудно было вообразить его в роли влюбленного, мне так и хотелось улыбнуться собственным подозрениям. Я так удручена в эти дни, что всюду вижу тени. «Хорошо, я сама схожу к Кларе», – пообещала я. А он встревоженно спросил меня: «Когда? Почему бы тебе не сходить сегодня вечером?» Я позвонила Кларе, но она ответила, что все время занята по вечерам: я пойду к ней на обед в следующую среду. Микеле хотел знать, что о нем сказала Клара, но она ни слова не сказала, даже не попросила передать привет. Настойчивость Микеле окончательно меня успокоила: если бы между ними что-то было, он ни за что не попросил бы свою жену сходить к ней. Я утешала его: ничего страшного, если сценарий не получится продать; есть кое-какие платежи, которые нам как-то нужно умудриться внести, но когда мы закончим с ними, заживем спокойно, сказала я ему, хотя сама так не думаю. Я уже знаю по опыту, что как только одна проблема отпадает, тут же появляется какая-то другая. Но я знаю и то, что в конечном счете все равно как-то выкручиваешься. Микеле казался мне таким подавленным, что я не отважилась заговорить с ним о Мирелле. Чтобы взбодрить его, я весело напомнила, что теперь подходит наша очередь отдыхать, выйти на пенсию, Риккардо отправит нам много денег из Аргентины. Но Микеле это задело, он сказал, что ему и пятидесяти нет, так что момент, когда ему придется выйти на пенсию, еще далек. Он по-настоящему обиделся, не понял, что я шутила: когда я подошла, чтобы игриво обнять его, оттолкнул меня резким движением. Часто, сталкиваясь с плохим настроением у мужчин, я задаюсь вопросом, что бы они делали, если бы помимо одной только работы у них, как у всякой женщины, была бы масса разнообразных проблем, требующих внимания и решения.
Сегодня утром, около одиннадцати, швейцар вошел ко мне в кабинет и принес визитную карточку, на которой я прочла: адвокат Алессандро Кантони. Я подскочила, и мое сердце заколотилось в груди, я не знала, стоит ли мне принимать его вот так, не подготовившись. Швейцар ждал. Я сказала ему: «Пропустите», и тут же окликнула: «Пропустите через несколько минут». Хотела навести порядок в мыслях, но голова моя была пуста. Я встала, походила немного взад-вперед, не находя себе места, поспешно вернулась за стол, достала из ящика гребешок и пудреницу, посмотрела на себя в зеркало, привела в порядок. Едва закрыв ящик, я услышала голос швейцара, произносивший: «Милости прошу», и Кантони вошел.