Это высокий мужчина, довольно красивый, элегантный, с решительным выражением лица: я сразу же подметила, что глаза у него голубые и нежные. Он поприветствовал меня любезным поклоном. Ледяным жестом я пригласила его сесть, и неожиданная сила подтолкнула меня завладеть инициативой. «Вы правильно пришли, – сказала я. – Я решила сама вам позвонить, чтобы встретиться, сегодня или завтра. Полагаю, Мирелла говорила вам о нашей беседе, иначе я не поняла бы мотива вашего визита». Он кивнул, а я продолжала: «Мирелла еще ребенок. Уверена, что вы, поразмыслив, пришли объявить мне, что решили отступиться и впредь не причинять ей беспокойства. Не так ли?» – спросила я решительным тоном, не допускавшим ничего, кроме утвердительного ответа. «Нет, – спокойно и столь же решительно ответил он, – напротив. Я пришел сказать вам, что никогда ее не оставлю».
Я предвидела, что этот разговор не будет простым, но не предполагала, что натолкнусь на столь безмятежную и учтивую твердость. Я представляла его себе другим; циничным, возможно, высокомерным. Я спрашивала себя, кто же он на самом деле, а главное, какие узы связывают его с моей дочерью. Это неизвестное снова придало мне агрессивности: «Вам следует отступиться, чтобы Мирелла вновь обрела свой покой. Мирелла молода; достаточно, чтобы вы к ней не приближались месяц или, скажем, два», – добавила я, чтобы сделать ему больно. Он качал головой, глядя на меня с доверчивой улыбкой, которая раздражала меня: «Нет, синьора, я долго думал, долго размышлял, я не так молод, как Мирелла, мне почти тридцать пять лет. И я уверился в том, что мой долг состоит именно в том, чтобы остаться». «Почему?» – подозрительно спросила я, слыша, как он говорит о долге. «Потому что я люблю Миреллу, Мирелла любит меня, мы хотим трудиться вместе, у нас общий план действий, думаю, что вместе мы сможем быть не только счастливы, но и полезны. Не стоит так улыбаться, – добавил он, отчего у меня на лице застыло недоуменное выражение. – Знаю, когда мы говорим о таких вещах, о чувствах, об устремлениях, мы вынуждены пользоваться словами, которые, едва сказаны, кажутся нам нелепыми, напыщенными, смехотворными. Но это правда. Прежде я немногого стоил: Мирелла была умной, красивой девушкой, не больше того. Мы как будто внезапно выросли, встретившись. Теперь, вместе, мы – сила. И наш долг не растратить ее попусту. Говоря, что мы хотим трудиться вместе, я имею в виду не только нашу профессию: сама по себе она была бы слабым оправданием, хотя я счастлив видеть, что Мирелла любит свою работу и не видит в ней одну лишь необходимость, как многие другие женщины. Я сам до встречи с Миреллой вел совершенно другую жизнь. Но все время чувствовал, что вокруг меня было что-то подавляющее, особенно после окончания войны. Не знаю, как объяснить; было так, словно моя жизнь, все то, что я делал, было шатко, непрочно. Сложно говорить о таких вещах, они неуловимы, не имеют точного определения… Я вам наскучил?» Я сделала отрицательный жест. Наблюдала за ним, ждала, что пойму, к чему он ведет; внимательно следя за его словами, я сохраняла недоверие к нему. «Мирелла могла бы объяснить вам все это лучше, чем я, – продолжал он, – она чувствует слова лучше меня, потому что моложе. Много всего, множество новых обстоятельств разверзли пропасть между нашими с Миреллой поколениями. Мне удается заполнить ее посредством любви. Возможно, вам сложно понять Миреллу, поскольку…» Он колебался, и я подсказала: «Поскольку я старше ее на двадцать лет, вы хотите сказать?» «Нет, потому что мать не способна признать, что многое из того, во что она верила, больше ничего не значит для ее дочери. А другое, новое…» Я прервала его, сказав, что так было всегда: молодежь всегда считала, что способна нести в мир обновление. Но он не соглашался, сказав, что те события, свидетелями коих мы стали, больше не позволят нам жить как прежде. «Тот, кто это осознает, жив, – сказал он, – а тот, кто не понимает, – все равно что уже мертв».
Я с удивлением обнаружила, что веду приятную беседу с человеком, который, возможно, является любовником моей дочери. Я хотела прервать его, заметив, что, как бы там ни было, мой визитер явился не за этим, но он не останавливался: «Я люблю Миреллу еще и за ту эпоху, которую она несет в себе, и ее сверстницы, разумеется, тоже; но большинство из них об этом не догадываются. Я думаю, что мы могли бы уйти вместе уже в тот рождественский вечер, когда познакомились, у Капрелли; мы проговорили до рассвета, пока остальные танцевали. Все уже было решено с того самого вечера».